Вдруг черный король, подкрепив проходнуюпешку свою, подошел вплотную.Тогда он встал, отстранил друзейи смеющихся, и оробелых.Лампа сияла, а пол под нейбыл в квадратах черных и белых.На лице его старом, растерянном, добромдеревянный отблеск лежал.
Он сгорбился, шею надул, прижалнапряженные локти к ребрами прыгать пошел по квадратам большим,через один, то влево, то вправо, —и это была не пустая забава,и недолго смеялись над ним.
И потом, в молчании чистой палаты,куда черный король его увел,на шестьдесят четыре квадратанеобъяснимо делился пол.И эдак, и так — до последнего часа —в бредовых комбинациях, ночью и днем,прыгал маэстро, старик седовласый,белым конем.
<1927>
К России
Мою ладонь географ строгийразрисовал: тут все твоибольшие, малые дороги,а жилы — реки и ручьи.Слепец, я руки простираюи все земное осязаючерез тебя, страна моя.Вот почему так счастлив я.И если правда, что намеднимне померещилось во сне,что час беспечный, час последнийменя найдет в чужой стране,как на покатой школьной парте,совьешься ты подобно карте,как только отпущу края,и ляжешь там, где лягу я.
1928 г.
Кинематограф
Люблю я световые балаганывсе безнадежнее и все нежней.Там сложные вскрываются обманыпростым подслушиваньем у дверей.Там для распутства символ есть единый —бокал вина, а добродетель — шьет.Между чертами матери и сынаострейший глаз там сходства не найдет.Там, на руках, в автомобиль огромныйне чуждый состраданья богатейусердно вносит барышень бездомных,в тигровый плед закутанных детей.
Там письма спешно пишутся средь ночи:опасность… трепет… поперек листарука бежит… И как разборчив почерк,какая писарская чистота!Вот спальня озаренная. Смотрите,как эта шаль упала на ковер.Не виден ослепительный юпитер,не слышен раздраженный режиссер;но ничего там жизнью не трепещет:пытливый гость не может угадатьсвязь между вещью и владельцем вещи,житейского особую печать.
О, да! Прекрасны гонки, водопады,вращение зеркальной темноты.Но вымысел? Гармонии услада?Ума полет? О, Муза, где же ты?Утопит злого, доброго поженит,и снова, через веси и века,спешит роскошное воображеньесамоуверенного пошляка.И вот — конец… Рояль незримый умер,темно и незначительно пожив.Очнулся мир, прохладою и шумомрастаявшую выдумку сменив.
И со своей подругою приказчик,встречая ветра влажного напор,держа ладонь над спичкою горящей,насмешливый выносит приговор.
1928 г.
Острова
В книге сказок помню я картину:ты да я на башне угловой.Стань сюда, и снова я застынуна ветру, с протянутой рукой.Там, вдали, где волны завитыепереходят в дымку, различиострова блаженства, как большиефиолетовые куличи.Ибо золотистыми перстамииз особой сладостной землипекаря с кудрявыми крыламиих на грани неба испекли.И, должно быть, легче там и краше,и, пожалуй, мы б пустились вдаль,если б наших книг, собаки нашейи любви нам не было так жаль.
1928
Расстрел
Небритый, смеющийся, бледный,в чистом еще пиджаке,без галстука, с маленькой меднойзапонкой на кадыке,он ждет, и все зримое в мире —только высокий забор,жестянка в траве и четыредула, смотрящих в упор.Так ждал он, смеясь и мигая,на именинах не раз,чтоб магний блеснул, озаряябелые лица без глаз.Все. Молния боли железной.Неумолимая тьма.И воя, кружится над безднойангел, сошедший с ума.
1928 г.
Оса
Твой панцирь, желтый и блестящий,булавкой я проткнули слушал плач твой восходящий,прозрачнейший твой гул.Тупыми ножницами жалоя защемил — и вототрезал… Как ты зажужжала,как выгнула живот!Теперь гуденье было густо,и крылья поскорейя отхватил, почти без хруста,у самых их корней.
И обеззвученное телошесть вытянуло ног,глазастой головой вертело…И спичку я зажег, —чтоб видеть, как вскипишь бурливо,лишь пламя поднесу…Так мучит отрок терпеливыйчудесную осу;так, изощряя слух и зренье,взрезая, теребя, —мое живое вдохновенье,замучил я тебя!
<1928>
Разговор
Писатель. Критик. Издатель.
Писатель
Легко мне на чужбине жить,писать трудненько, — вот в чем штука.Вы морщитесь, я вижу?
Критик
Скука.Нет книг.ИздательМогу вам одолжитьдва-три журнала, — цвет изданиймосковских, — "Алую Зарю","Кряж", «Маховик»…