Ничто в них не было фальшиво —
Могли пуститься в пляс и вскачь
И, позабавив пассажиров,
Устроить баскетбольный матч.
… Но двери распахнулись раньше,
Неугомонный хохот сник,
С поклоном вышли великанши
И грустно стало мне без них.
2000
ГУМИЛЕВ
Три недели мытарились,
Что ни ночь, то допрос…
И ни врач, ни нотариус,
Напоследок — матрос.
Он вошел черным парусом,
Уведет в никуда…
Вон болтается маузер
Поперек живота.
Революция с «гидрою»
Расправляться велит,
И наука не хитрая,
Если схвачен пиит.
…Не отвел ты напраслину,
Словно знал наперед:
Будет год — руки за спину
Флотский тоже пойдет,
И запишут в изменники
Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники
Страх узнают и дрожь.
…Вроде пулям не кланялись,
Но зато наобум
Распинались и каялись
На голгофах трибун,
И спивались, изверившись,
И не вывез авось…
И стрелялись, и вешались,
А тебе не пришлось.
Царскосельскому Киплингу
Пофартило сберечь
Офицерскую выправку
И надменную речь.
…Ни болезни, ни старости
Ни измены себе
Не изведал и в августе,
В двадцать первом, к стене
Встал, холодной испарины
Не стирая с чела,
От позора избавленный
Пероградской ЧК.
1967
ВЕЧЕР ГАРРИ КАСПAРОВА В ПОЛИТЕХНИЧЕСКОМ
Евг. Евтушенко
Третий час, четвертый
Не кончался гул,
Все равно он твердо
Знал свое и гнул.
Безо всякой фальши,
Сверхнаходчив, быстр.
Сразу — фехтовальщик,
Спорщик и артист,
В телемониторах,
В микрофонах весь,
Весь — напор и порох
И победы спесь!
Перед ним, хоть слишком
Эту жизнь познал,
Сам я был мальчишкой
И мальчишкой — зал.
В одури восторга
Хлопал я, шалел,
Но притом не только
Возраст свой жалел.
Есть у силы сладость:
Слабого толкни!..
Но не сила — слабость
Лирике сродни.
А на нас жестоко
Под мигалок сверк
Двинул прежде срока
Двадцать первый век.
1986
МЕСТО
Ты не занял чужого места,
Если занял, то всё ж свое,
И тебя шугать, как зверьё,
Вряд ли правильно, вряд ли честно.
И однако любой пострел,
Ни черта не умея толком,
Непременным считает долгом
Уточнить, мол, ты устарел.
Молодые, они как звери,
Каждый думает, будто крут,
И шугают тебя, не веря,
Что когда-нибудь их шугнут.
2001
ВТОРОКУРСНИЦА
Ты стихом жила сначала,
Был напор в нем и кураж,
А уж после в пальцах сжала
Скальпель, точно карандаш.
Отделяешь ткань от кости,
Добираешься до мышц.
(Уж не так ли Маяковский
Извлекал из флексий смысл?!)
Только кто-то для учебы,
Как нарочно, подобрал
Весь в пробелах, низкой пробы,
Малогодный матерьял.
Потому для пользы дела,
Ежели другого нет,
Рад я вытрясти из тела
Свой нетронутый скелет.
...Кто о Рильке, кто о Лорке...
Но, сама с собой в ладу,
Ты торчишь в промерзлом морге
Триста с лишком дней в году.
Режешь долго и детально
Руки, ноги и т. п.
И, как двери, жизни тайны
Отворяются тебе.
Вскинувши густые брови,
От восторга ошалев,
Для народного здоровья
Юности не пожалев,
Ты стоишь, со мной не схожа,
У загадок бытия,
Мне опора и надёжа,
Дочка младшая моя.
1986
АЭРОДРОМЫ
Тянулось не год, не года —
Поболее десятилетия,
И ярко светили тогда
Огни-миражи Шереметьева.
А мы не глядели и бед
С обидами не подытожили,
И вынесли вес этих лет,
И выжили, дожили, ожили.
И помнили только одно:
Что нет ни второго, ни третьего,
Что только такое дано,
И нет за Москвой Шереметьева,
А лишь незабудки в росе,
И рельсы в предутреннем инее,
И синие лес, и шоссе,
И местные авиалинии.
1987
НАТЮРМОРТ
У раскидистой ивы,
В ста шагах от полка,
“Запорижское” пиво
Охлаждала река.
Разложив помидоры
С огурцами и лук,
Осторожно, как воры,
Мы сидели вокруг.
В давнем пятидесятом
Мог проступок такой
Обернуться дисбатом
И уж точно — губой.
Но, однако, строптиво
С полночи до утра
Запрещенное пиво
Пили мы у Днепра.