Сильветта, актриса, представлявшая в тот день одну из героинь, обратившись к женщине, взятой на роль Коломбины, спросила:
— Как ты там, бишь, назвалась?
После недолгих колебаний та ответила:
— Меня зовут Каде. — Она сидела на крышке стола, покрытого винными пятнами, скрестив ноги под юбкой таким образом, что позу ее многие более благовоспитанные женщины сочли бы даже не то что сложной, но попросту невозможной, как по физическим, так и по моральным законам. Игральные карты, которые перебирала Каде, принадлежали таверне.
— В самом деле? Только не говори Бараселли. — Сильветта закатила к небу глаза и пожала плечами жестом, более подходящим для сцены. — Неудача, скверные предзнаменования… Он только об этом и говорит. Здесь теперь более не называют детей этим именем, так ведь? Разве что в деревнях. Или ты из селян?
— Да.
— А где ты научилась комедии?
— Я путешествовала вместе с труппой и разучила роль одной из масок, Коломбины. Это было после того, как я бежала из монастыря, — поведала ей Каде.
— А как же ты очутилась в монастыре?
— Меня отправила туда злая мачеха.
— Сказки рассказываешь. — Отметая все личные вопросы, Сильветта попросила: — Погадай-ка мне еще раз на счастье.
— Едва ли твоя судьба переменилась за полчаса.
— Откуда тебе знать, все может быть!
— Да ты сама все знаешь, — ответила Каде, но вновь принялась раскладывать карты.
Из задней комнаты появилась Коррина, вторая героиня; в руках ее было два платья — свертки блестящей ткани и кружев.
— Какое ты выберешь — синее или голубое?
Обе женщины умолкли, предавшись серьезным раздумьям.
— Это, — наконец решила Сильветта.
— Пожалуй, — согласилась Каде.
— А что будет на тебе? — спросила Коррина. Каде подозревала, что актриса хотела удостовериться в том, что ее не затмит женщина, играющая ее же служанку. Каде показала на свое свободное красное платье с глубоким вырезом и сказала:
— Это будет в самый раз.
— Но в этом ведь нельзя на сцену, — возразила Сильветта.
— Я же играю служанку, — расхохоталась Каде. — Что еще может на мне быть?
Результаты гадания полностью переманили Сильветту на ее сторону. Она предложила:
— По крайней мере позволь мне завить тебя.
Каде провела рукой по тонким распущенным волосам, которые пыльный солнечный луч на время превратил в золото. Обычно она считала, что волосы у нее цвета сухих колосьев.
— На железе?
— Конечно же, гусыня, на чем же еще?
— Терпеть этого не могу.
Коррина разложила платья поперек кресла и сказала:
— Понимаешь, тебе надо постараться привлечь к себе внимание. Здесь уйма мужчин благородных и богатых, и все ищут любовниц. Конечно, как ты понимаешь, редко удается завести постоянную связь, но выгода стоит усилий.
— В самом деле? — переспросила Каде тоном, пожалуй, чересчур простодушным, однако же не настолько, чтобы женщины смогли заподозрить тонкую насмешку.
— О, это куда лучше, чем связаться с актером, — игриво произнесла Сильветта, качнув головой в сторону входа в таверну. Едва явившись с улицы, игравший Арлекина актер вступил в разговор с одним из слуг. Смуглый, симпатичный и чисто выбритый на самый последний адераский фасон, он совсем не был похож на других актеров, игравших шутов.
Чуть помедлив, Каде спросила:
— Хорошо ли ты его знаешь?
Сильветта ответила:
— Он новичок. Бараселли взял его в прошлом месяце, после смерти предыдущего Арлекина.
— Он был стар?
— О нет, все наши шуты молоды. С ним приключилась горячка. Очень плохой знак.
Арлекин посмотрел в их сторону, и взгляд его остановился как будто бы на Каде. Коррина, явно ограничивавшаяся одной только мыслью, ухмыльнулась и сказала:
— Вот видишь, ты ему приглянулась.
Но Каде, сумевшая прочитать в этих темных глазах волчье высокомерие, фыркнув, ответила:
— Едва ли. — И ловким движением рук подложила карту, сулящую Сильветте благосостояние в будущем.
Томас провел день, проверяя продвижение всех затеянных им прошлым вечером расследований, однако королевская стража еще не сумела добиться заметных успехов. Он полагал необходимым прощупать Галена Дубелла по поводу его прежней ученицы Гадены Каде, но прошлый вечер, первый на свободе после трех дней томительного заточения в доме Урбейна Грандье, не представил ему подходящего момента.
Гален Дубелл перебрался в комнаты, прежде занимавшиеся покойным доктором Сюрьете, где его и отыскал Томас, когда повернувшее к горизонту солнце наполнило своим светом высокую палату. Нужда в такой комнате возникла, когда зрение начало отказывать старому чародею. Многостворчатые окна в западной стене позволяли использовать дневной свет максимально. Украшенные золотом книжные полки занимали стены, глобус под защитным кожаным чехлом стоял в углу. Остальная мебель скрывалась под стопками книг и изрядным слоем пыли.