Хотя Каде заранее знала эффект и ей уже приводилось ощущать его, это не помогло: как только она стала перед этими изображенными на холсте глазами, мурашки побежали по ее спине. Ей все казалось, что за ней следят люди, исчезавшие, как только она к ним поворачивалась. Перед полотнами Греанко так ощущал себя всякий человек, наделенный хотя бы минимальной чувствительностью; однако для нервной Каде впечатление было чересчур ярким.
Она остановилась перед портретами старых королей, отца и деда Равенны, принадлежавшими кисти Греанко. Жесткие глаза сурово глядели на нее, сила личности этих людей увлекала, словно быстрое течение. Обоих королей-воинов со всех сторон осаждали враги, и портреты предков в первую очередь говорили об их коварстве и силе. Вне сомнения, они сочли бы Равенну достойной наследницей, отголоски ее черт звучали в их лицах. Но что бы сказали они о Роланде, подумала Каде, или о ней самой, кстати? Скорее всего не похвалили бы, решила она. Непонятно было, почему отец Равенны передал власть не ей, а Фулстану. Быть может, он не доверял дочери или ошибочно принял независимость за своеволие. Каде слышала, что Фулстан всегда старался наивыгоднейшим образом представить себя своему тестю. Впрочем, это было не важно. Королевством фактически правила именно Равенна. Мы все совершаем ошибки, безмолвно обратилась Каде к портрету, но иным приходится терпеть их последствия.
Далее следовали парадные портреты прочих родственников и придворных, которых она, наверное, знала… генералов и государственных деятелей, расхаживавших в этих палатах, когда она была еще ребенком, и давно скончавшихся. Но как и детей, с которыми она играла до тех пор, пока отец ее не подыскал причину сослать их вместе с семьей, Каде представляла лишь неясные лица придворных и почти не могла вспомнить имен.
Она обошла колонну и обнаружила перед собой портрет Фулстана в расцвете сил. К собственному удивлению, Каде могла смотреть на него, ничего не испытывая: Греанко изобразил на холсте вытертую грифельную доску, слабый сосуд, еще не попавший под те напряжения, что впоследствии исказят его форму. Художник верно передал симпатичное лицо, густые каштановые волосы, широко посаженные голубые глаза, однако каким-то образом умудрился запечатлеть преходящую суть этой персоны, не преображенной характером и неспособной сохранить благородство до старости. Поздний портрет состарившегося разочарованного мужчины, по слухам, висел в спальне Равенны и то лишь потому, что вдова, как утверждали, сказала, будто не может представить себе лучшего места… Пусть себе любуется со стенки.
Каде вспомнила, что в вечер, отмеченный убийством разбушевавшегося Арлекина, Дензиль упомянул о том, что отец ее заболел и скончался подозрительно быстро, и ощутила странную смесь вины и триумфа. Все эти годы она уверяла себя в том, что вызвала смерть Фулстана той самой еще неловкой силой, что выбила стекла в Кафедральном соборе, поскольку, убегая из монастыря монелиток, всем сердцем желала ему смерти. Однако она побаивалась подобных мыслей. Хотелось бы думать, что чары ее поддаются хоть какой-нибудь узде в отличие от жуткой магии фейри. Недостаток власти над ними можно было восполнить лишь упорным трудом, и лучше бы ей сейчас тихо сидеть за учебой в Нокме, а не сеять здесь смятение.
Далее находился детский портрет Роланда. Более известный — и более слабый — портрет работы Ависьона висел внизу, на самом выгодном месте. Ни королевский кафтан, ни мантия, ни скипетр и длань правосудия не помешали Греанко изобразить эти перепуганные глаза.
Пройдя чуточку дальше, она неожиданно оказалась перед собственным изображением. Могла бы и догадаться, подумала Каде. Равенна не позволила бы Роланду спалить даже тряпицу, которой Греанко вытирал свои кисти, чего уж там говорить о портрете.
Увидев эту картину впервые, так давно написанную, она расстроилась: портрет великолепно выдавал ее застенчивость и тревогу. Ныне же она поняла, что на самом деле ее лицо выражало боль. «Так вот какой я была, — подумала Каде, — а мне казалось, что прошлое уже забыто».
Каде поняла и то, почему Равенна упрятала портрет после его завершения. Он укорял. Однако трудно было представить, как именно он попал сюда.
Чуть отступив, чтобы видеть оба портрета — свой и Роланда, — она подумала: «Неужели я убежала? Тогда мне казалось, что я славно спаслась. А что случилось бы, останься я во дворце? Ничего… а может быть, все». Она не могла вспомнить о том, чтобы сердилась на Роланда, когда ее отправили в монастырь. Она ощутила, что тоже помогла своему братцу сделаться таким, каким его так точно изображал портрет Греанко, и ей не понравилось это. «Надо уходить отсюда сегодня же ночью. Все складывается совершенно не так, как представлялось, и я здесь просто мешаю. Можно надеяться, что после нашей нынешней встречи они навсегда перестанут бояться меня». Каде вспомнила тот жаркий канун Иванова дня, когда сила сама собой хлынула из нее, словно из переполненного сосуда. Кафедральный собор ничем не раздражал ее; более того, ей было жаль цветных стекол, но силы вмиг вырвались из-под контроля. Она уже творила простейшие чары под присмотром Галена Дубелла, но в тот день сила впервые мощно восстала в ней, впервые она сумела направить ее собственной волей. Это было чудесно. Однако такое случилось первый и единственный раз. Ей более не удавалось непринужденно достичь подобной силы. Единственная дорога к ней пролегала через усердные занятия, и Каде отдала годы, чтобы овладеть собственными способностями, хотя это никогда не давалось ей легко. Быть может, она позволила трудному людскому чародейству отступить на второй план перед легким могуществом фейри.