Томас отметил эту торопливую смену темы. Оставалось гадать, почему она решила столько сказать ему. Он спросил:
— Не пожалеет для нас? Когда же это вы оказались одной из нас?
Каде отвернулась от окна и направилась было прочь, однако остановилась после своих первых шагов.
— Ты помнишь меня? — спросила она.
Близость ли эта здесь, в полночной тени, перед ликом смерти, налетающей с севера была причиной тому, или же он просто приспособился к ее манере выражаться, но Томас понял, что именно хотела сказать Каде. Он ответил:
— Не то, как ты выглядела… не совсем. И не очень отчетливо.
— А я помню тебя.
Он не ответил. Молчание затянулось, и Каде растворилась в тенях.
Томас отвернулся от окна, постоял, спустился по лестнице и снова направился в хранилище карт. Погода была еще одним предметом для беспокойства, еще одним фактором в числе прочих, учитываемых в расчетах. Во всяком случае, мороз предотвращает мор, который может начаться от непогребенных покойников и в восточной части дворца, и во всем городе.
Приблизившись к открытой двери нужного помещения, Томас заметил в свете очага силуэт длинного балахона. Там кто-то находился, и Томас остановился в дверях, ощущая необъяснимый морозец, не связанный с непогодой.
Однако вспыхнувшее в очаге полено открыло, что перед ним всего лишь Гален Дубелл; доктор грел руки у огня, согбенные плечи ежились под тяжелым балахоном.
Войдя в комнату, Томас произнес:
— Что-то вы рано поднялись, доктор.
Чародей поглядел на него и улыбнулся:
— Для моих старых костей погода, пожалуй, чуточку холодновата. — Он крякнул, потирая руки. — Утром я постараюсь что-нибудь придумать против нее. Вы, конечно, понимаете, что она не имеет естественного происхождения.
— Каде мне уже сказала. — Томас зажег свечи в лампах лучиной из камина и принялся перебирать сложенные на столе карты, разыскивая схему городских стен и надежных тропинок через заливные луга. Но вместо них обнаружил внизу стопку переведенных бумаг из Бишры. Их прислали как раз перед нападением, и капитан так и не получил еще возможности ознакомиться с документами.
Дубелл занял то самое кресло у очага, в котором несколько часов назад располагался командир Вивэн.
— Должен признаться, Каде уже не та самая девушка, которую я учил, проронил он.
Опустившись на скамью, Томас без особого интереса листал документы.
— Надеюсь на это, — ответил он. Перечень вопросов и ответов во многом подтверждал слова монаха: Грандье отказался назвать сообщников, что наверняка дорого обошлось ему. С точки зрения Томаса, инквизиция обнаружила нездоровый интерес к его сексуальным отношениям с демонами.
После долгого молчания Дубелл промолвил:
— Я все не могу понять мотивы ее поступков.
Томас поднял глаза. Лицо чародея выдавало легкое недоумение.
— Едва ли здесь кроется что-нибудь сложное. Она так и не уладила взаимоотношений с Равенной и Роландом.
Томас был моложе Каде, когда ему пришлось выдержать сокрушительное и окончательное столкновение с отцом; речь шла о его отъезде ко двору, чтобы стать соискателем должности капитана, которая позволяла молодому человеку законным образом навсегда отказаться от собственной семьи. Потребность уладить старые раздоры и ссоры оказалась слишком сильной, а его соответствующие попытки привели к столь же скверному итогу, на который, похоже, была обречена Каде.
— Быть может, вы правы. — Дубелл казался отнюдь не убежденным.
Томас перевернул последнюю страницу записи самого процесса и обратился к следующему, исписанному плотным почерком документу. Сверху было помечено, что на бумаге этой записано признание, сделанное Грандье бишранскому священнику во время допроса.