Томас пропустил большую часть страницы, отведенную неубедительному обоснованию нарушения тайны исповеди, далее же было написано:
«…и он признался мне вполне откровенно. Он не общался с тьмой или, во всяком случае, с Самим Злом, как мы понимаем его. Он имел дело с различными аспектами фейри, предлагавшими ему власть за пределами возможностей волшебства смертных в обмен на души людей, которые они регулярно обязаны поставлять Аду, чтобы сохранить свое лишенное души бессмертие. Он отказался принять эти предложения, однако наше дурное обращение с ним (я только повторяю его слова) заставило его передумать. Ему предлагали умение быстро путешествовать и летать, он же просил способности изменять физическое обличье, какой не обладает ни один чародей из всех рожденных людьми. Дар этот причинил бы ему великую боль, и, приняв его, он никогда не мог бы вернуться в свое собственное тело или другое, прежде принятое и отвергнутое им; кроме того, он не мог уподобить себя живому человеку. Чтобы принять его внешность, нужно сперва уничтожить оригинал и только потом принять его облик…»
«…и только потом принять его облик». Томас понял, что вытирает внезапно вспотевшие ладони о брючины. К этому бишранскому документу, вне сомнения, прикоснулась сама истина. Изложение было чересчур реалистичным, чтобы его мог сфабриковать бишранский священник, привыкший усматривать прикосновение зла в каждой грудной лихорадке, умевший видеть в магии только своего смертного врага. Это верно: так он сказал им после того, как инквизиторы довели его до безумия своими пытками и обвинениями… Томас посмотрел на Галена Дубелла.
Чародей сидел абсолютно спокойно и задумчиво наблюдал за капитаном гвардейцев королевы. Он более не дрожал от холода.
— И какое же открытие вы, капитан, сделали, прочитав эту бумагу?
— Ничего особенного. Просто депеша от Портье. — Шпага его осталась у очага шагах в четырех. Томас начал вставать.
— А я так не считаю.
В негромком возражении не было гнева, однако Томас остановился. Каким-то образом он выдал себя, но Дубелл всегда обнаруживал умение догадываться о чужих мыслях. «Я не могу сейчас позволить ему убить меня. Если он сожжет эти бумаги и уйдет отсюда, о его истинной природе все узнают чересчур поздно. Если не слишком поздно уже сейчас».
Старый волшебник сказал:
— Должно быть, время для маскарада закончилось. По-моему, я разоблачен.
— Это сообщение священника об исповеди Грандье… вашей исповеди во время процесса. — Томас толкнул документ по столу, однако чародей не стал брать наживку и тянуть к ней руки. Томас ожидал, что маска будет снята, но этого не случилось. Перед ним оставалось лицо Дубелла, глаза Дубелла… сожаление, столь присущее лицу старого ученого.
— На самом деле, — негромко проговорил Урбейн Грандье, — я не рассчитывал, что к признанию отнесутся серьезно. Во всяком случае, в Бишре. Там все считают, что мы с Князем Тьмы закадычные друзья. Ну а за то, что этот компрометирующий меня документ сумел проследовать за мной сюда, я могу, наверное, благодарить какое-нибудь внутрицерковное братство склонных к шпионству монахов.
Огонь громко гудел в очаге. Томас ощущал, что продолжать этот разговор крайне опасно, однако не мог остановиться. Знать и предполагать совершенно разные вещи. Даже будь оружие под рукой, он мог бы не успеть вовремя, а тогда последствия будут фатальными. И он поднял глаза от тела скончавшегося Тревиля и сказал:
— Простите меня. Вы сделали это, когда похитили его из Лодуна?
Грандье кротко отрицал:
— О нет. Все случилось задолго до того. Похищал я уже себя самого.
Да, все было именно так. Теперь понятна смерть и доктора Сюрьете, и Милама. Это было предельно просто. Грандье глядел на него глазами мертвеца. Томас спросил:
— А почему вы еще не впустили воинство внутрь? Это же, наверное, часть вашей сделки с ними, так? Доля платы?
— Двор Неблагий во многом помог мне, — согласился старик. — Я в долгу перед ним. Сперва я принял обличье человека, отправлявшего должность светского судьи на том смехотворном фарсе, который инквизиция устроила надо мной. Этот холодный тип вселял отвращение даже в членов собственной семьи, так что его манеры мне удалось передать без труда. Однако он был могущественным, и я мстил, как хотел. В его облике я провел почти полгода, прежде чем мне это надоело. Потом я стал юным слугой в его доме — мне нужно было получить возможность передвигаться, не привлекая к себе внимания. Грандье отмахнулся от воспоминаний, очаг высветил сухое лицо. — Но мои планы не всегда совпадают с намерениями моих невольных помощников, и этот жизненный факт они не умеют понять.