Хотя у него было достаточно дел, Томас невольно замер, провожая королеву взглядом. Эта мысль иногда смущала его заново: как может столь хрупкая женщина являть подобную силу?
— Капитан!
Он оглянулся. В нескольких шагах от него стоял облаченный в подбитую мехом тяжелую парчу Дензиль, снежинки падали на его непокрытую голову. Присутствие Роланда и Равенны в этой части двора ненадолго отпугнуло отсюда всех слуг, но и те, что загружали фургоны возле казармы, поднимали достаточно шума, чтобы никто не мог подслушать их разговор. Впрочем, за ними, вне сомнения, следили из окружающих окон. Томас спросил:
— Быть может, новое представление лучше сберечь для более благодарной аудитории?
Герцог принял выпад с улыбкой и ответил:
— Временами в обществе Равенны вам едва удается скрыть свое нетерпение. Иногда даже кажется, к немалому искушению, что вы презираете своего короля.
— Я не презираю его, а жалею. Ведь он действительно любит вас.
— Конечно, любит. — Дензиль ответил широкой улыбкой, и Томасу показалось, что ему впервые было позволено увидеть истинное лицо этого человека, скрывающееся обычно под маской, надевавшейся для короля и двора. Капризы, мелочное и претенциозное тщеславие — все исчезло, оставив острый ум и удивленное пренебрежение к тем, кто был обманут этой личиной. Хорошая работа, правда?
— Она отдаляет вашу цель.
— Ничего подобного. — Дензиль отступил на несколько шагов. — Я могу сказать ему все, что угодно, сделать с ним все, что хочу, и заставить его поступить так, как мне нужно. — Он обратил вверх насмешливые глаза. — И я могу сказать вам об этом совершенно безнаказанно. Для этого-то я и заставил его полюбить меня.
Томас отвернулся к раненым, которые с чужой помощью поднимались в фургон, стоящий у двери башни. Он ощущал неожиданную иррациональную обиду за Роланда. Почему? «Этот тип полагает, что я ни в грош не ставлю чувства юного короля, который только плюет на меня. Туп, как Ренье, искренне верящий в принесенную им рыцарскую клятву». Но ответил он незлобиво:
— Экий подвиг — добиться симпатии мальчишки, которого отец приучил только к обидам и оскорблениям. Вне сомнения, он полагает, что не заслуживает ничего лучшего, чем вы.
— Быть может, и так. У слабости есть свои собственные достоинства.
Дензиль тоже был изуродован подобно Роланду, однако на свой собственный лад; ненависть его вылилась наружу, а не горела внутри. Но Дензиль достаточно умен, чтобы видеть это. И возможно, видит. И потешается.
— Вы — настоящий шедевр, — презрительно улыбнулся Томас.
— Да, но собственной работы. — В голосе Дензиля слышалось удовлетворение. — И уже получил почти все, чего добивался.
«А теперь ты хочешь еще увидеть мою реакцию, чего ты тоже всегда добивался. Пожалуйста». Томас скучливо ответил:
— Неужели?
— Почти все. Некогда я хотел заполучить вас, но потом понял, что это повредит нашим взаимоотношениям с Роландом.
Не отводя взгляда от фургонов, Томас внутренне усмехнулся и сухо вымолвил:
— Вы льстите мне.
— Этого требовала моя гордость, ведь, я видел, как вы ненавидите меня.
По двору пробежала поземка, засыпая снегом сапоги. Томас поискал слова, способные нанести самую глубокую рану, и, чуточку помедлив, сказал:
— Я знаю об этом, поскольку всегда находил ваши мотивы прозрачными. Он поглядел на Дензиля и был вознагражден вырвавшимся из глубины голубых глаз гневом.
— Слова, — негромко ответил герцог. — Равенна стареет, Томас. Подумайте о том, как бы не пасть вместе с нею.
— Думать нужно вам. Если мне суждено пасть, я заберу вас с собою, зло отрезал Томас, повернулся и ушел прочь.
Двор возле Принцевых врат, разделявший невысокие внутренние ворота и могучую наружную башню, замыкала южная сторона бастиона. Стены занимали гвардейцы королевы и альбонские рыцари, утренние страхи заставляли забыть о ночной напряженности во взаимоотношениях.
Радуясь свободе, кобыла Томаса, выплясывая, пошла боком по раскисшей под снегом земле, и ему пришлось взяться за поводья. Возле него на конях сидели полсотни гвардейцев. Вивэн и почти все уцелевшие цистериане ожидали сигнала от дозорных, оставшихся на стене.
Снежинки хрусталиками поблескивали на полях шляп, в волосах и мехе плащей. Ренье взмахнул сверху стены, большие ворота отворились, и они выехали.
Многие из богатых домов у дороги явно были застигнуты врасплох. Разбитые окна и двери зияли черными дырами, беспрепятственно пропуская снег. Нельзя было придумать лучшего дневного убежища для затаившихся фейри. Несколько домов напротив оставались тщательно запертыми, и никаких внешних знаков вторжения на них не было видно, да и когда гвардейцы выехали на улицу, никто там не шевельнулся.