Каде осела на пол. Все эти годы с ней можно было расправиться ведьминой пулькой, а Двор Неблагий так и не сумел додуматься до столь простой вещи: проверить, обладает ли она той же стойкостью, что положено фейри. Идиоты, заключила она. Руку словно опалило огнем.
Повернув голову к постели, она заметила, что Томас шевельнул головой… В беспамятстве, но шевельнул.
В делах она успела забыть о том, что была в комнате не одна, и поэтому с удивлением обнаружила возле себя Лукаса. Он взял ее ладонь и повернул к себе.
— Боже! — пробормотал Лукас, заметив ожог. — Эй, Берхэм…
Мгновенно явившийся слуга собрал с карниза горсть снега и сунул ей в руку.
Каде отдернулась, но потом поняла, что холод наполовину уменьшил боль. Она смотрела на Томаса, пока Берхэм суетливо бинтовал ожог, и была вознаграждена: капитан шевельнулся еще два раза.
Потом — много позже — она сидела на табурете возле окна и разглядывала пятно, оставшееся на руке. Пузыря не было, значит, все обошлось. В отличие от чистой магии фейри ремесло смертных чародеев являло собой грязное дело, а она привыкла к ранам. Грязно, да надежно, подумала она.
Каде по мере своих возможностей помогла прочим раненым, однако без обычных при врачевании зелий и бальзамов или хотя бы их ингредиентов она мало что могла сделать. Можно было бы сотворить исцеляющий камень, однако он годился только против болезней и не заживлял разорванную плоть. Полностью укомплектованная аптечка спасла бы сегодня немало жизней. Укрепляющие чары и заклинания, удерживающие душу в теле, не могли как следует действовать без растительных снадобий, смягчающих раны. В результате всех усилий она продрогла и жутко устала; в этот момент Каде охотно отказалась бы от родства с фейри ради половины знаний Галена Дубелла во врачевании, при этом прекрасно понимая, что если бы вовремя отдала все свое внимание занятиям, то давно уже овладела бы ими.
Рана на ноге Томаса по-прежнему тревожила Каде, сидящую у очага в размышлениях. Заклинание, которым она соединила плоть, оказало положенное воздействие, однако рана была глубокой, и никто не мог знать, как все обойдется для Томаса. Очаг бросал свет на иссиня-черные волосы и бороду, обрамлявшие бледную кожу. Она подавила в себе желание немедленно встать и вновь подойти к постели. «Ты думала, что мир померк, когда умер Гален, но когда при тебе дурак доктор помянул ведьмину пульку…»
Каде вздрогнула и заставила себя посмотреть правде в глаза. Отрицать глупо. Неужели она только сейчас догадалась об этом? Однако, оглядываясь вспять, она не могла бы назвать мгновения, когда это началось. Она не знала, насколько сказалась здесь детская влюбленность или когда старательно поддерживаемая ею дистанция наконец уступила его обаянию. Еще менее точно она могла представить, когда именно мысль «я хочу иметь этого мужчину в числе друзей» преобразилась в «я хочу этого мужчину».
То, что прежде она не испытывала ничего подобного, еще не значило, что Каде не могла понять этого чувства, хотя оно оказалось не слишком-то схожим с тем описанием, которое предлагали ей стихи и романы. Поэты и писатели намекали, что глубокая страсть ранит; однако никто не говорил, что ощущение будет напоминать удар рукояти топора под дых.
Она всегда полагала, что родство с фейри лишило ее способности любить, во всяком случае, к своим родственникам она никаких чувств не испытывала. Когда-то она думала, что любит Роланда, и только потом поняла, что в подобном случае не смогла бы оставить его. Она считала себя холодной — как мать ее Мойра и прочие фейри, которые, изображая великие страсти, не обнаруживали глубины… Сердца их были пусты, как рассохшийся винный бочонок. И она не могла не испытать потрясения, обнаружив в себе способность к любви, что и происходило сейчас, в обстоятельствах менее чем благоприятных. Точнее, ужасных. Но что хуже всего, подобно всем пустоголовым придворным дамам она влюбилась в капитана гвардии королевы. Когда ребенком Каде находилась при дворе, примерно каждую неделю очередная поклонница объявляла о своей бессмертной любви к нему. Дамы Равенны даже развлекались, пытаясь догадаться, кому Томас выкажет благосклонность, а от кого отмахнется.
Каде ощутила себя дурой; за последние дни ей довелось видеть слишком много кошмаров и крови, чтобы искать утешения в детском стремлении к смерти. А теперь надо подумать о том, что придется когда-то открыть свое сердце. Но не сейчас, сказала она себе. Только не сейчас.
Томас повернул голову к свету. Ему почудилось оранжевое пламя, выплясывавшее в незнакомом очаге. В комнате было тепло; он видел огонек свечи сквозь занавеску в ногах постели, ощущал влажный жар отступающей лихорадки, все тело ломило… А вот в рану в бедре, казалось, запихнули горячий уголь.