— Эээ, господин сотник, — один глаз дружинника сильно косил, добавляя ему шарм полного идиота. — Вам самим надо подняться. Она тама… в домике, мы решили оставить.
— Она? — переспросил сотник, пристально глянув на дружинника. — Какая-такая она?
Парень шмыгнул носом, теребя грязными толстыми пальцами край перетянутой ремнем рубахи:
— Девка. Малая еще совсем. Она одна выжила. Больше нет никого. Мы её сюда вести не решили.
С грохотом повалилось, надрубленное усилиями заключенных дерево на дальней границе лагеря. Карьер находился в опасной зоне, и крепить его приходилось постоянно, на это уходила прорва леса. Десятки зверей в людском обличье с хмурыми лицами и злыми взглядами ходили, сопровождаемые надзирателями на новые участки. Другие их товарищи, чумазые, с кирками на плечах спускались вниз. В недра карьера, в котором кипела, не прекращаясь тяжелая работа. Некоторых потом выносили наверх. Их хоронили в яме за лагерем.
Ребенок? Да ребенку тут делать было нечего, решил сотник, обводя взоров вверенные ему владения.
— Ну что ж, веди, — он пошел следом за добровольцем, почесывая рано полысевший затылок и гадая, за что ж ему выпала такая плохая доля. Формально находясь на учете в царской дружине Миял подчинялся напрямую господину Росволоду, хотя владения того лежали куда южнее. Центральная Коса, как называли эту землю по всей Брайдерии, была весьма неприятным местечком. Топи, болота, мокрые леса. И карьер за который Миял отвечал головой. Как и самая крупная в волости тюрьма — угодившие туда и становились бесплатными рабочими карьера. А учитывая суровость законов полуденных земель, здесь постоянно бывало пополнение. И постоянно кипели самые гадкие, самые подлые из страстей.
Поднявшись «наверх» — лагерь вроде гигантской воронки опоясывал рудник, Миял походя проверял посты, состоящие сплошь из новобранцев и добровольцев. Ленивые и тупые. Тупые и ленивые. Как скот.
А ведь именно они проворонили странный и взбудораживший кровь случай нападения на недалекую подлесную деревеньку. Они, засранцы, позволили неведомо кому сравнять восемнадцать домиков с землей, превратив стоянку в пепелище. И теперь ему, Миялу, за это отвечать.
— Тама, — указал рукой на деревянные ступеньки небольшого домика на верхушке дерева дружинник. В таких домиках жили из-за подвижности здешней почвы почти все местные жители. Миял оттолкнул нерасторопного парня в сторону, поблагодарив привычным: «Выпорю», брошенным сквозь зубы и стал медленно, на слабых ногах ползти наверх.
— Издеваются, сволочи. Видели как мне плохо и на… тебе… — тяжело дыша и прислушиваясь к выпрыгивающему из груди сердцу, жаловался он. Остановившись перед дверцей с круглым окошечком, сотник долго-долго приходил в себя, испытывая головокружение и тошноту. Потом толкнул и чуть не вкатился, из-за покачнувшихся, как ему показалось досок платформы, внутрь.
Туда где сидела на полу, глядя перед собой, обхватив пухлые плечики узкой ладошкой, маленькая девочка в ободранном платьице. Вторая ручка, сжатая в кулачок лежала на полу. У неё, отрешенно глядящей сквозь стену своими большущими глазами, был настолько трогательный вид, что очевидно он задел какие-то струны даже в душе непрошибаемых дружинников. А на столе не поверивший глазами сотник увидел небольшой грубой работы кувшинчик с… молоком. Откуда оно взялось в закромах провонявших винными парами пьяниц было неразрешимой загадкой. Рядом с кувшином стояла нетронутой, перевернутая чарочка.
— Здравствуй, милая, — вежливо обратился к девочке сотник. Он испытывал сильнейшее смущение, не зная как говорить с нежным, но видевшим непредставимые кошмары дитем. — Как тебя зовут?
Она не ответила. Даже не подала виду, что хоть что-то услышала. Миял помявшись в дверях подошел, медленно обходя её, как опасного зверя сбоку. Как себя вести он тоже не представлял.
— Милая, мне нужно знать, что ты видела… наверное это тяжело для тебя, — поражаясь собственной неловкости начал выспрашивать сотник, мысленно обливаясь потом от усилий, чувствуя раздражение на весь белый свет и не зная как бы подобраться к нелюдимому ребенку.
Но девочка видимо решила все за него. Еще быстрее. Повернула наивное личико и с непередаваемой интонацией выдала: