Здесь не было живых, как догадался алхимик. Причем под живыми понимались все формы существования кроме растительных. Побережье и земли близ него умерли. Послужили пищей Пожирателям Неба. Панир с трепетом осознавал, что видит подготовительный этап величайшего эксперимента в истории человечества. То над чем бились лучшие умы Балбараша превращая минералы друг в друга, пытаясь вывести универсальный металл было детской головоломкой для его господ. Панир не ведал масштабов замысла, но догадывался, что речь идет о том, чтобы переплавить мир заново. Ум прозорливо подсказывал маленькому арбузоголовому человечку подходящее определение. Трансмутация. На языке Харр это слово значило очищение и перегонку существующего миропорядка в нечто новое. На языке первых жертв эксперимента это значило гибель.
Он понятия не имел, куда двигаться дальше, поэтому, когда привал окончился, направился прямо к городу. Ярко-синяя точка на фоне черно-серого золистого снега равнин. Хорошо заметная издали, если конечно было кому замечать. Было. Ну, конечно же было. Приблизившись к тому, что некогда представляло собой городские ворота, Панир увидел, что в стороне от прохода рядом с обломками стен высится другая гора, куда более неприятная по виду. Гора разложившихся мертвецов, заботливо сложенная кем-то. А за ней, уже в городской черте — еще одна. И с другой стороны тоже. Кто-то сложил тысячи тел, и оставил лишенные зениц черные провалы следить за храбрецами, тревожащими покой новоявленного некрополя.
Алхимик присмотрелся — на грунте возле основания городских стен прослеживалась отпечатанная десятками ног тропа. Значит, жизнь в разрушенном Хёргэ не угасла до конца? В проломе между камней метнулась какая-то тень, часто застучав подошвами по битому камню.
— Эйе подожьдитье! — с прорезавшимся акцентом окликнул незнакомца Панир. Но тот уже исчез в недрах обители мертвых.
Алхимик нерешительно осмотрелся по сторонам от горизонта до горизонта. Никакого желания приближаться к костяным пирамидам Панир не имел. Побаивался.
Земля под конскими копытами дрогнула. Мелкая-мелкая пыль посыпалась с каменного остова стены Хёргэ. Конь вздрогнул и попятился, в то время как его наездник не сводил глаз с зажегшихся среди темной груды камней двух синих огоньков. В тот же миг с неба ударила голубоватая, похожая на тонкую пуповину вихря молния и камни посыпались в разные стороны, позволяя ожившему гоблету выпрямиться во весь рост. В пустом черепе, раскрытом пред небесами горело сухое магическое пламя, заполняющее глазницы.
Мгновенно разметав завал, гоблет встряхнулся и, хрустя каменными конечностями, пошел на алхимика, раскрывая смертоносные объятия.
— Стой! Стой меня, прислала высокая госпожа Стратег! — быстро крикнул на тайном языке Харр алхимик, вытаскивая на свет свиток с письмом, закрепленный обмотанной вокруг цепочкой с солидно поблескивающим аметистом в золотой оправе. Личная вещь Риконы Виссарди не произвела на чудовище никакого впечатления. Когтистая лапа обхватила конскую шею, со скоростью змеелова, и перепуганное животное забилось в каменных тисках, сбросив с себя алхимика. Который, перевернувшись лицом вниз, не успел упасть наземь ибо ударился грудью о вторую ладонь монстра. Когти стиснули ребра, поднося Панира к морде гоблета. Вблизи каменный исполин казался еще неприятнее из-за странной размытости вырубленных неведомым каменотесом черт. Жили только огненные глаза, за которыми читался чужой разум.
Панир оказался подвешен нос к носу с замершим монстром. И принял такую превратность судьбы как должное, рассудив, что все равно своими потугами ничего не добьется. Так им втроем пришлось провести какое-то время, прежде чем из-за груды черепов не вышел высокий мужчина в песчано-бирюзовой одежде с зеркальными щитками брони, защищающей ноги по колено, широкими наплечниками. Одна рука вся поблескивала отражая в полированной глади сардонические оскалы черепов. Топазовый амулет на груди казался чудовищным буркалом, в довершение к пустым глазам цвета зимнего моря.
— Я слушаю, — медленно сказал Апостол, рассматривая висящего в неудобной прозе алхимика.
— Меня прислала…
— На обычном языке. Мне неприятны звуки которые твоя гортань выдает за истинную речь. Произношение как у научившейся говорить собаки, — прозвучало все не очень вежливо, но кажется Апостол не придал этому ни малейшего значения. Он просто говорил, что думал.
— Госпожа Рикона Виссарди прислала меня, — унижено выпалил Панир. — Она передала вам послание.