— Выпить, его Величию, — грозно скомандовал Крив и без того расторопной прислуге. Пока те суетились, помогая царевичу снять куртку и накинуть на плечи теплое одеяло, волхв смиренно ждал, рассматривая лицо Святозара.
— Юный властелин, — благожелательно заговорил он, когда кружка с бодрящим пахучим питьем оказалась на деревянном подносе под рукой царевича. — Наш Великий покровитель и могучий заступник, небесный Родитель Семаргл Огнеликий позвал меня в путь. Не мешкая тронулся я в дорогу, провожаемый Огнеяром, открытым мне знанием и…
Он выдержал торжественную паузу и, отвернувшись, взял с груды тюков, лежавший там белый сверток, сразу бросившийся Криву в глаза. Чувствуя торжественность мгновения все, кроме юного царевича, замерли, глядя на сверток как на откровение.
— Возьми его, — сильным и величественным голосом, словно бы устами старика вещал Бог, рек волхв. На развернувшейся ткани блестел прямой клинок с неширокой изящной крестовиной и игриво переливающимся узором. На гарде скалил зубы огненный пес — священный зверь и спутник самого Семаргла.
Царевичу никогда в жизни не доводилось видеть настолько совершенного оружия. Его словно отлили сегодня же из лучшей руды, по неведомой в Брайдерии технологии. От одного взгляда на клинок он почувствовал прилив сил и энергии, подстегивающей к действию.
Осторожно коснувшись кончиками пальцев лезвия, он поднял глаза на священнослужителя.
— Теплое? Оно теплое… — замявшись, он выбрал странное, но подходящее случаю слово: — И живое!
— Возьми его, — повторил волхв. И Святозар взял. Поднял удивительно легкий клинок, ощутив электризующее чувство, пробежавшее вверх от кисти к плечу.
— Это священное оружие. Его ковали лучшие кузнецы нашей земли втайне ото всех кроме нас. Они подчинялись гласу самого Семаргла. Так же как и я, передавая тебе Его послание. Юный царевич — этот меч сокрушит любую преграду. Он принесет тебе победу в любой схватке. Его свет развеет любую тьму. С ним ты станешь великим героев, вставая выше тех никчемных, что носят это гордое имя сейчас. И им ты сразишь Дракона.
… Прошедшие четыре дня сотник исподволь присматривался к найденышу. Серьезная, молчаливая, она совершенно не боялась каторжан, сама вызвавшись помогать по хозяйству. Её определили как помощницу кухаря — где дров поднести, где за кашей присмотреть, ну и конечно разнести кормежку солдатам и рабочим.
Сирота достойно переносила саму мысль о гибели семьи и поневоле вызывала уважение даже у огрубелых мужиков. Скрипя на сердце, сотник вынужден был признать, что напали на поселок, в самом деле, царские воины. Или те кто, носил их одежду. Последние сомнения развеялись вчера. Снова нападение, снова жертвы. Но в этот раз свидетелями стали парни из его сотни, оказавшиеся в увольнении. Они своими глазами видели золотые галуны царской дружины. И еле ноги унесли оттуда. Приходилось поверить. И письмо отправить тоже приходилось.
Но все-таки Миял не понимал, как может быть так, что свои со своими воюют. Решения пускай наверху принимают, а только не верилось сотнику в такой оборот. Ой, как не верилось. Тем паче, что место тут больно хлебное и всякие удальцы завсегда поживиться пытались.
Что греха таить, если и сам Миял с доходов рудничных свою долю имел, о которой никто кроме него и его подельников не знал. А тут поневоле осторожничать будешь. А ежели с проверкой нагрянут?
Раздавая подручным указания Миял прогулочным шагом, шел через лагерь, отмечая, что сегодня многие каторжане трудятся хуже обычного. Кое-кто и вовсе таскался, словно сонная муха, получая по спине кнутом.
— Лентяи, — ворчал он, вдыхая влажный как после дождя воздух. Здешний лес вообще был местечком промозглым, крайне удачным для всяческих лихорадок и болезней. — Вокруг меня одни лентяи! Эй ты, а ну пошевеливайся боров, покуда я не велел отхлестать тебя так, что еще месяц будешь скулить от боли!
Стражник в обтягивающем висящее брюхо широком ремне угодливо закивал, приводя в движение все три подбородка, и сноровисто дал пинка проходившему мимо с камнем на плечах каторжнику, даже и не поняв, что сотник грозится выпороть его самого.
Миял же пошел дальше, глядя, как в поте лица трудятся обтесывающие бревна невольники. Сегодня ожидалось отправление партии добытого камня, и солдаты уже готовили повозки с волокушами. В такие дни сотник обычно становился более раздражительным и нервным чем обычно.
Ругаясь на всех имевших неосторожность оказаться рядом, сотник завершил очередной круг обхода прямо напротив своего дома. Подумав, он стал подниматься вверх по лестнице, бормоча себе под нос: