холодного лакомства оказался неизвестным, но жутко фруктовым, что-то вроде ядреной смеси гуавы, манго, ананаса и земляники, короче, очень вкусно. Я успела лишь пару раз лизнуть мороженое, когда услышала крик. Такой пронзительный, громкий, разрывающий голосовые связки, что ледышка полетела на пыльную дорогу из онемевших пальцев. Кричали где-то неподалеку, совсем рядом, и я стала лихорадочно оглядываться в поисках человека, так громко выплескивающего свою боль. Все прохожие начали повторять мои движения, но никто не мог найти человека, которому была необходима помощь. Это оказалось странно до безумия и очень страшно: слышать, что человек кричит в пяти метрах от тебя, и не видеть его, словно он накинул мантию-невидимку и содрогается в твоих ногах от жутких мучений. И было в крике что-то еще, я почувствовала это только минуты через две тщетных вращений головой и пробежек по ближайшим улицам: голос показался мне знаком, хоть и исказился до неузнаваемости. Когда я наконец узнала его, то поняла и все остальное. Эрика, это кричала она. Кричала где-то далеко, но все слышали ее так, словно она стояла рядом, потому что резко поднявшийся ветер разносил её крик по городу. Наверняка его услышал весь Дилариум. Я, забыв обо всем на свете, понеслась туда, где предположительно находилась моя подруга, потому что точное ее местонахождение было невозможно определить: ветер приносил крик отовсюду. Я почувствовала себя в зеркальном лабиринте, когда со всех сторон на тебя смотрит человек, и ты не знаешь, где из них стоит настоящий. Из-за длительного отсутствия тренировок легкие стали работать хуже уже после пяти минут быстрого бега. Я упрямо заставляла себя дышать через нос, чтобы не обжигать горло сухим воздухом. Мышцы не хотели слушаться, я несколько раз спотыкалась и только чудом смогла удержать равновесие. Прохожие с испуганными лицами расступались, расчищая мне дорогу, и в ужасе оглядывались, не понимая, откуда же доносятся крики. Я всё бежала, норовя упасть на поворотах, а Эрики нигде не было видно. Пробегая мимо нашей гостиницы, постаралась с особой внимательностью оглядеться, но не увидела ничего, что могло бы привлечь мое внимание. Глеба и Максима, бегущих спасать подругу, тоже нигде не наблюдалось. Если они уже там, то почему крик не прерывается? А если нет — то где их носит, черт возьми?! Вдалеке замаячили главные ворота, и я увидела небольшую толпу людей. Безуспешно попытавшись открыть второе дыхание, все равно побежала быстрее и наконец добравшись до толпы, грубо всех растолкала. Впрочем, увидев меня, люди сами давали пройти. Прорвавшись в центр огромного людского кольца, я остановилась. Замерла, не в силах пошевелиться, и тут же непроизвольно заплакала. Еще ничего не успела понять, а щеки уже обожгло горячими слезами. На противоположной стороне круга, созданного людьми, молча стояли два Воина, парень и девушка, опустив головы и ссутулившись. На вымощенной плитками дороге лежали три человека. Мозг тут же сделал поправку: три тела, а не человека. Трое молодых людей, наверняка друзей, незамысловато одетых, лежали на главной дороге. Двое из них смотрели стеклянными глазами в небо, их рты были приоткрыты, словно парни пытались что-то сказать, но стало поздно: они уже никогда не заговорят в этой жизни. Их рубашки намокли от крови, вытекшей из перерезанных шей. Лица третьего парня я не видела, потому что его голову на своих коленях баюкала Эрика, сидевшая ко мне спиной. Она кричала, кричала, кричала, и это было просто невыносимо. Она рыдала, захлебываясь в слезах и крови, иногда прижимаясь губами к лицу и шее Ремена. Ремен… Я стояла и видела только нижнюю часть его туловища, боясь представить его с такими же стеклянными глазами и распоротым горлом. Не могла подойти к Эрике, потому что боялась. Боялась дотронуться до нее и почувствовать, как напряжены ее мышцы, потому что она была готова защищать тело любимого человека до последнего вдоха. Я боялась увидеть её лицо, её глаза, в которых смерть снова посеяла боль. Хотела забрать боль Эрики всей своей сущностью, но понимала, что не смогу этого сделать, и плакала все сильнее. А она кричала, пропитывая скорбью столицу, и вдруг все люди, стоявшие вокруг нас, стали опускаться на колени: они складывали ладони вместе, закрывали глаза и начинали что-то говорить на древнемиртранском языке. Они молились. Я оглянулась и увидела, что все, абсолютно все вставали на колени: взрослые, старики, дети, Воины, спешащие сюда Хранители — они опускались на землю и о чем-то молили Святого Ангела. Осталась стоять только я. На меня не обращали внимания, но я все равно опустилась на залитую кровью плитку и увидела небольшую коробочку, лежащую неподалеку от убитых парней. Подобравшись к ней на четвереньках, открыла её и тут же зажала рот ладонью, чтобы не закричать вместе с Эрикой. Из коробочки плавно вылетали серебристые бабочки, десятки, сотни изумительных созданий, которые кружили вокруг нас, садились на мертвые тела, тонули в лужах крови, опускались на длинные и вымазанные красным волосы подруги, на мои дрожащие руки. Я наконец-то увидела лицо Ремена, и меня словно бросили в воду, по которой пустили электрический ток. Ему не только перерезали горло: лицо парня изуродовали кровавыми узорами, которые кто-то старательно выводил острым лезвием. Из соломенных волос, на которые тоже садились бабочки, выдрали несколько клоков. Эрика замолчала, но стало лишь хуже. Тишина, нарушаемая едва слышным шепотом сотен молящихся людей, давила и не позволяла дышать. Подруга, не выпуская из испачканных в крови ладоней голову Ремена, подняла глаза на кружащих повсюду бабочек. Ее губы мелко-мелко дрожали, и я боялась, что она сейчас посмотрит на меня. Я не хотела этого, не хотела видеть боль, не хотела чувствовать себя беспомощной, потому что ничего не могла сделать. Но Эрика все-таки направила взгляд прямо на меня. Казалось, сначала она меня даже не узнала и лишь спустя несколько минут начала медленно вертеть головой. Слева-направо, справа-налево, туда-сюда, безмолвно говоря мне: «Нет, нет, нет». Она смотрела и плакала, а я плакала и старалась не заорать, потому что сейчас мне тоже хотелось кричать на весь город, на весь Миртран, проклинать его за то, что он всё время несёт нам боль, смерть, страдания. А бабочки всё порхали, порхали… Я неловко, стараясь не поскользнуться, подползла к подруге, боясь, что она оттолкнет меня, но ей было все равно, для неё не имело значения, что происходит сейчас вокруг. Села напротив нее, рядом с Ременом, и, когда она снова наклонилась к нему, я опустила голову тоже. Мы соприкоснулись лбами, и я обхватила ладонями ее холодное лицо, пытаясь впитать в себя хотя бы маленькую крупицу мучений подруги. Мы обе знали, что такое терять родителей, но я не могла представить, что чувствует человек, когда у него забирают любимого. Я не знала, как помочь, говорить или молчать, плакать или сдерживаться, я ничего не знала, а Эрика всё что-то пыталась сказать, но, видимо, сорвала голос. Мы безмолвно плакали над трупом миртранца, который играл в нашей жизни такие разные роли. Я помнила парня, который рано утром отправился за цветами для понравившейся девушки, а Эрика потеряла любимого человека. Я не знала, чем он живет и какие у него мечты, а подруга хотела связать с ним свою жизнь. Внезапно я услышала топот бегущих людей, точнее, всего пары человек. Не было сомнений, что это принеслись Глеб и Максим. Они остановились, не делая попыток приблизиться, и я не знала, что сейчас с ними творится. Боялась, что, если отпущу Эрику хотя бы на секунду, она умрет, сейчас же, на месте. Мгновением позже я услышала еще одни шаги и неизвестным образом догадалась, что это Грета. Женщина опустилась на залитую кровью дорогу рядом с нами и протянула к Эрике руку, от чего ту затрясло с неимоверной силой. Я подняла глаза на Хранительницу и отрицательно покачала головой.