— Нет!
Его крик смешался с еще несколькими такими же, но разве я могла понять, что все они адресованы мне? Я недоуменно воззрилась на огненного друга, никак не сообразив, в чем же дело, а когда в груди возникла резкая взрывная боль, было уже поздно. Что-то острое и раскаленное вошло мне в спину и вылетело из грудной клетки. По телу тут же прошлись тысячи огненных волн, и мне показалось, что я сгораю заживо. Заорав так громко, как только могла, я упала на землю и прижала ладонь к груди, пытаясь остановить кровотечение, хотя вряд ли бы здесь помогло хоть что-то, потому что дыра наверняка была огромная. Тело продолжало гореть, и для меня пропали все звуки, а течение времени остановилось. Я беззвучно глотала ртом воздух и продолжала кричать, но уже не слышала себя. Никогда, мне никогда не было так больно, как сейчас. Когда-то я считала, что физическая боль не так страшна, как душевная, но сейчас все мои глупые предрассудки сгорали вместе с телом. Я зажмурилась и попыталась на ощупь определить, какого же размера моя рана. Непослушной рукой провела по разорванной груди и замерла: ничего нет. Ни огромной дыры, ни маленького следа от пули или чего-то еще. Вообще ни царапины. После этого осознания все мои ощущения обострились еще больше, накрыв новой волной боли, и меня поразила догадка, являвшаяся самой ужасной в мире. Уже поняв, что произошло, я тут же заплакала, но всей своей сущностью не хотела верить и медленно обернулась, горя единственным желанием: не видеть этого.
Тран лежал на животе, пытаясь упираться руками в выжженную землю, но у него ничего не получалось. Он редко, тяжело и громко дышал: наверняка пробили легкие. Дыра в спине была размером с большую монету, но нигде я не увидела ни капли крови: наверное, она тут же запеклась от этого огня, который бесконечными волнами разливался по телу. Тран, мой Звездочет, моя половинка, предназначенная мне судьбой, — он умирал.
«Умирал, умирал, умирал». Как только эти шесть букв врезались в мое сознание, я в мгновение ока оказалась рядом с Траном, бережно перевернув его на спину. Я оказалась права: кровь просто прикипела к телу и не собиралась растекаться по сухой земле. По телу Звездочета проходила крупная дрожь, словно он вот-вот взорвется, лицо покраснело и покрылось испариной, зрачки расширились до невозможности, и взгляд никак не мог сфокусироваться, пока я не сняла перчатки и не положила холодные ладони на горячие щеки Звездочета. Он сразу же немного успокоился, дрожь уменьшилась, дыхание выровнялось совсем чуть-чуть, а взгляд стал осмысленным, устремившись прямо на меня. Внутри, вдобавок к убивающему огню, загорелась надежда на то, что Трана еще можно спасти. Я не вынесу, если он умрет, я, черт подери, этого не вынесу! Вокруг нас вдруг вспыхнул огонь, замкнувшись в кольцо и поднявшись высоко в небо. Я напряглась всего лишь на секунду, но потом поняла: это были не враги. Максим позволил нам остаться одним посреди всех смертей, в центре войны и боли. Затем земля повторила контуры огня и закрыла нас плотной стеной, спрятав от угроз и посторонних глаз. Они все как будто уже знали, что мне понадобится совсем немного времени.
Я сгорала вместе с Траном, но мы не кричали от боли. Нам было наплевать на нее, я знала, чувствовала за нас двоих. Я, не переставая, роняла слезы: они все бежали и бежали, закатывались под воротник, стекали по подбородку и падали Трану на лицо. Он слизнул с губ соленую жидкость и улыбнулся. Господи, он нашел силы улыбнуться!.. Ну почему же я не могу перестать плакать?
— Странно, да? — прохрипел он, и я вдруг заметила совсем незначительную деталь: голос моего Звездочета потерял капельку своей мелодичности, как будто в инструменте расстроилась одна струна. — Здесь так жарко, а слезы не испаряются.