- Теплое обильное питье, покой, постельный режим и голодание, - деловито перечислила профессор Гиршем. - Пусть пьет молоко. И надо за ней присмотреть, не нравится мне, как она дышит... Есть кому?
Я кивнул.
- Стесняюсь спросить, а кто мне оплатит срочный вызов и прочие расходы?..
- Выпишите счет на господина Бурже, он все оплатит, - устало сказал я. - И поднимитесь к госпоже Бурже. Если она еще не уснула, ее надо осмотреть. Ее тоже пытались отравить мышьяком. Я могу увидеть Ли... госпожу Хризштайн?
- Да, только недолго. Не утомляйте больную.
Я замешкался возле комнаты, собираясь с духом, потом решительно открыл дверь и зашел. Сердце болезненно сжалось при виде разметавшихся на подушке светлых волос и бледного осунувшегося лица. Лидия лежала с закрытыми глазами, укрытая до подбородка, на широкой кровати она казалась потерянной и непривычно беззащитной. При моем появлении она открыла глаза и вдруг спросила слабым голосом:
- А почему вы, - она закашлялась, - не сделали мне искусственное дыхание?..
Я растерялся.
- Но я вас прощаю... Обещайте, что когда я умру... вы...
- Но лекарь сказала...
- Когда умру, обещайте, что будете скорбеть над моим телом...
От одной мысли о ее смерти у меня перехватило дыхание, но тут я заметил, что она не кашляет, а истерически давится смехом, уткнувшись в подушку.
- Господи, да видели бы вы свое лицо! - когда Лидия подняла наконец голову от подушки, я увидел слезы, выступившие от смеха. - Паникер вы, господин инквизитор... Не думайте, что от меня так просто избавиться, не дождетесь, как говаривала моя прабабка. А вот за испорченный корсет вы у меня заплатите... Это ж надо было... варвар...
Я стиснул кулаки, мигом припомнив все, что думал по поводу ее выходки. Склонившись над ней, я процедил зло:
- Вам смешно? Глупая самоуверенная истеричка! Вы угробили чужую жизнь и сами чуть не отправились к своей прабабке! Вас ведь провели как девчонку! Господи, и после этого вы смеете меня называть болваном? А как же теперь назвать вас?
- Небольшие порции мышьяка крайне пользительны для цвета лица... Не знали? - она опять зашлась в кашле.
Я уже открыл рот, чтобы осадить ее, но вдруг заметил судорожно вцепившиеся в край одеяла тонкие пальцы, закушенную губу, кривую ухмылку на лице и застывшие в уголке глаз слезы... И вовсе не от смеха... Нелепая бравада... Я осторожно сел на край постели.
- Очень больно? - тихо спросил я, прикладывая руку к ее лбу, и она тут же дернулась.
- Идите к демону! Руки уберите! - Лидия попыталась спихнуть меня с кровати, но не смогла даже отвести мою ладонь. Мне стало очень горько, сердце разрывалось от жалости. Она прошипела:
- Не смейте меня жалеть! Убирайтесь! - дальше она не договорила, ее опять начал душить кашель.
- Выпейте, - я аккуратно приподнял ей голову и поднес стакан с теплой подсоленной воды. - Выпейте сами, или заставлю.
Она выпила, потом повернулась ко мне спиной и уткнулась в подушку. Я встал.
- Я попрошу Эжени, она присмотрит за вами. Если будет плохо, пожалуйста, зовите сразу. Не надо этого глупого бахвальства, договорились?
Я подождал ответа, потом пожал плечами и направился к двери.
- Я передумала. Останьтесь со мной.
Я тяжело вздохнул.
- С вами останется экономка. Спокойной ночи.
- Вы не поняли, господин инквизитор? Это не просьба. Это приказ.
Я резко развернулся к ней.
- Господи, вы просто невыносимы... Вы себя видели? Валяетесь при последнем издыхании, но все туда же! Приказывать... Я не собираюсь...
- Соберетесь, - выдавила она, поворачиваясь ко мне. На ее бледном лице не было ни кровинки. - Вы останетесь здесь, если не хотите... если не хотите, чтобы во время приступа... я разнесла этот дом, покалечила его обитателей или... - тут она криво ухмыльнулась. - Или подавилась собственным языком...
- Что вы несете? - я вернулся и сел рядом, прикладывая пальцы к ее шее и считая пульс. - С чего вы решили, что у вас будет приступ?..
Вместо ответа Лидия лишь тоскливо взглянула в окно и пробормотала про себя:
- Погода меняется... Клятое море... как шумит...
- Причем здесь море и погода? - склонился я еще ниже, чтобы расслышать ее бессвязный ответ.
- Я хочу вас, - вдруг отчетливо произнесла она. - Хочу вас увидеть... в поединке. Хочу увидеть, как вы деретесь на мечах... например, с Эмилем... да... И без этой дурацкой мантии... А еще...
Я покачал головой, она явно бредила.
- А еще я обязательно... приду к вам на лекцию, не сомневайтесь... да... приду...
Лидия уже говорила с трудом, дыхание прерывалось. Лекарь сказала, что ей не нравится дыхание больной. Она еще что-то странное сказала, я силился вспомнить...
- Чего расселись? - Лидия попыталась пихнуть меня в бок. - Идите...
- Куда? - удивился я очередному капризу.
- За веревкой, за крепкой веревкой. Свяжете меня, как начнется... Нет, лучше сразу, а то потом не справитесь. Я могу укусить, будьте осторожны... Проследите, чтобы... чтобы во рту была тряпка... Будьте осторожны... Я говорила, да?.. Мне бы не хотелось... да, не хотелось... увидеть вас с расцарапанной мордой... или разбитым носом...
Она ухитрилась выпростать руку из-под одеяла и провести ладонью по моей щеке. Я даже не отстранился, оглушенный обыденностью и равнодушием того, как она говорит о своем состоянии. Отец Георг, как же у вас хватало силы и веры бороться с собственным отчаянием и моим недугом? Мне так бесконечно далеко до вашего мужества...
- Чего застыли? Поторопитесь уже...
Я вздохнул и решился.
- Возможно, мне далеко до отца Георга в силе его веры, но даже я смогу вас удивить, госпожа Хризштайн, той милостью Единого, что бесконечна для верующего в нее. У вас не будет приступа.
Я развернул ее к себе, откинул одеяло и стал расстегивать пуговицы на платье. Они были маленькие и тяжело поддавались, но я отказался от мысли просто срезать их. Не хотелось давать Лидии очередной повод для раздражения.
- Вы смогли меня... удивить... - пробормотала она. - Вы серьезно собираетесь... Нет, это мило, что вы... что вы наконец решили... отбросить ложную скромность... да... и поддаться своим инстинктам... но я...
Последняя пуговица запуталась в петле, и я глубоко вздохнул, не обращая внимания на попытки Лидии оттолкнуть мою руку. Она была настолько слаба, что ее ногти лишь бессильно царапнули мне кожу.
- ...Я не смогу оценить... вашего пыла, господин инквизитор... Прекратите...
- Помолчите, пожалуйста, - я наконец справился с пуговицей и расстегнул платье, стыдливо отведя глаза. Положив ладонь ей на грудь, я ощутил под тонкой рубашкой слабое биение сердца, а свободной рукой поймал ее запястье и сжал, нащупывая пульс. Потом склонил голову, закрыл глаза и начал читать молитву, больше не слушая ни ее насмешек, ни возмущения, ни бессвязного бормотания, даже не замечая слабых попыток оттолкнуть меня. Привычно поймав ритм сердца, слишком слабый и неровный, я изменил под него речитатив молитвы, чтобы спустя несколько минут постепенно выровнять его, подстраивая под собственное сердцебиение. Божественная благодать медитации снизошла на меня, окутав умиротворением. В ней растворялось все мирское и неправедное, оставалась лишь бесконечная вера, безграничная и подобная морской стихии. Шум ее прибоя был таким же мерным и уверенным, как и биение человеческих сердец, биение самой жизни. Хотелось навечно раствориться в благодати веры, уплыть в бесконечность и никогда больше не вернуться... Но так не бывает... Когда я открыл глаза, возвращаясь на грешную землю, Лидия уже спала. Ее дыхание было ровным и спокойным. Я укрыл ее одеялом и пошел еще за одним себе. И за веревкой. На всякий случай.
К счастью, ночь прошла спокойно, несмотря на яростно завывавший ветер и грозу за окном. Я даже смог поспать несколько часов в неудобном кресле, но лишь рассвело, позорно сбежал из комнаты Лидии, не желая повторения сцены с ее пробуждением. Слишком свежи еще были воспоминания о том, что произошло при подобных обстоятельствах. Экономка уже была на ногах. Она ухитрилась раздобыть где-то парное молоко и теперь грела его.