И ты улыбнешься ему, как маньяк,Потому что тебе невкусно, когда вот так.Потому что каждый его порыв –Дань традиции, шаг, но не импульсИ не надрыв…
Как ни путай,А к тебе внутрь –Надо птицей подбитой вниз,Об высоковольтные провода,Об столбы фонарные, об карниз,И только потом туда,В окно – вот оно,Твое личное арт-хаусное кино,
Чтобы не человек, а кровавое месиво.Ведь только тогда тебе и красиво, и весело…
«Не беда, что внутри – вода…»
Не беда, что внутри – вода,Выливается иногдаИ становится словом, жестом…Иногда и вода – тесто.
«Такая доля – быть тобою брошенной…»
Такая доля – быть тобою брошенной.Внезапно. Несмотря на красоту.Бросай меня! Бросай меня пригоршнями!Я по весне сквозь землю прорасту.
«Быть чужаком – быть дураком…»
Быть чужаком – быть дураком:Неподанные руки сплетаютсяВ огромный кожаный комИ идут по тебе катком.Иные – сопротивляютсяИли ложатся ничком,А ты не умеешь ни то, ни то,И тебе никогда не везло в лото.
Слышишь, они говорят шепотомЗа твоею спиной? Что потом?Ночь, день, ночь и еще полдня,И вуаля – на тебе броня!Яма твояНадежно укрыта брезентом.Еще полдня,И ты почти без акцентаСможешь считать до десяти,
Чтобы своих искать пойти.
«Он…»
ОнНе сводит глаз с твоего лица.Лицо начинает трескаться,Как скорлупа яйца.Через трещины в тебя проникает свет.И вот тебя – прежней – на свете нет:
С тебя облетают листы, пласты,Обнажая акры неузнанной красоты.
В середине тебя – неприбранный стол(ждали гостя, но гость не пришел).
На закапанной воском скатерти в серебре –Голова. То есть память о голове.
Под столом – набитый битком чемоданНа случай отъездаВ честь долгожданного «да».
ОнСмотрит на этот твой натюрмортИ берет тебя на руки –Нет: в руки кладет.
И идет.Не уходит,А просто идет.
«Тебе бы туда, к своим…»
«Тебе бы туда, к своим,Но нет у тебя “своих”…»
Если бы вдруг очнулсямузейный мамонтот тысячелетнего снаи начал водить трубою хоботапо экспозиционному залув поисках своих огромных собратьев,пугая старушек с чернильными буклямив жостовских брошах,его большие глаза наполнились бы слезами,и зазвенели бы стекла музейных витринот страшного трубного рева,которым звал бы ончерез многие-многие зимысебе подобных.
И не получив ответана свою самую громкую,разрывающую могучее нутро песнь,не увидев – хотя бы вдали –таких же больших,покрытых длинной шерстью,с витыми саблями гладких бивней существ,как он,вновь обернулся бы мамонтогромным серым камнем,осознав, что он – такой –абсолютноодин…
«Вот дом…»
Вот дом,Ты в немС утра, налита сном,Идешь к окнуСмотреть весну,Наряженную сентябрем.
Там яблоки лежат в траве,В листве,В рябиновом костре,Там, во дворе.
Холодный пол,Горячий чай.К нам гость пришел –Иди встречай!
Накинь платокИ за порогИди по утренней росе.Что ж делать,Если вышел срок –Ты ж снова с лентою в косе?..
Кинцуги
А ты, конечно, счастливым будь,Что бы ни, кто бы ни…Неимоверно долог мой тормозной путь,Но я желаю, чтобы в твоей гавани
Находились только красивые корабли,Груженные золотом,Чтобы ты в попытках сместить ось ЗемлиБыл верен себе. А то, что расколото,
Вполне сгодилось бы на мозаику – украсить дом.Дом, в котором ты – вечный флюгер…
Но однажды, какой-нибудь осенью, мы соберемТо, что осталось. И, возможно, освоим кинцуги.
«Вольному – воля…»
Вольному – воля,Душе – застолье.Были иль не былиВместе? Врозь?
В выжженном полеБеде раздольнойЛоб твой в ладоняхДержать довелось…
– Благословляешь?– Благословляю.Дай насмотретьсяВ последний раз.
Ты понимаешь,Я понимаю:Свет не погасят,Раз сам не погас…