Развертывал длинные сказаньяБессвязно, и долго, и звонко –О стариках, и о странах без названья,И о девушке с глазами ребенка.
Кто-то долго, бессмысленно смеялся,И кому-то становилось больно.И когда я внезапно сбивался,Из толпы кричали: «Довольно!»
По городу бегал черный человек…
По городу бегал черный человек.Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.
Медленный, белый подходил рассвет,Вместе с человеком взбирался на лестницу.
Там, где были тихие, мягкие тени –Желтые полоски вечерних фонарей, –
Утренние сумерки легли на ступени,Забрались в занавески, в щели дверей.
Ах, какой бледный город на заре!Черный человечек плачет на дворе
Просыпаюсь я – и в поле туманно…
Просыпаюсь я – и в поле туманно,Но с моей вышки – на солнце укажуИ пробуждение мое безжеланно,Как девушка, которой я служу.
Когда я в сумерки проходил по дороге,Заприметился в окошке красный огонек.Розовая девушка встала на порогеИ сказала мне, что я красив и высок.
В этом вся моя сказка, добрые людиМне больше не надо от вас ничего:Я никогда не мечтал о чуде –И вы успокойтесь – и забудьте про него.
Я умер. Я пал от раны…
Я умер. Я пал от раны.И друзья накрыли щитомМожет быть, пройдут караваныИ вожатый растопчет конем
Так лежу три дня без движенья.И взываю к песку: «Задуши!..»Но тело хранит от истленьяКрасноватый уголь души.
На четвертый день я восстану,Подыму раскаленный щит,Растравлю песком свою рануИ приду к Отшельнице в скит.
Из груди, сожженной песками,Из плаща, в пыли и крови,Негодуя, вырвется пламяБезначальной, живой любви.
Если только она подойдет…
Если только она подойдет –Буду ждать, буду ждать…Голубой, голубой небосвод…Голубая спокойная гладь.
Кто прикликал моих лебедей?Кто над озером бродит, смеясь?Неужели средь этих людейНезаметно Заря занялась?
Всё равно – буду ждать, буду ждать.Я один, я в толпе, я – как все…Окунусь в безмятежную гладь –И всплыву в лебединой красе.
Когда я стал дряхлеть и стынуть…
Когда я стал дряхлеть и стынуть,Поэт, привыкший к сединам,Мне захотелось отодвинутьКонец, сужденный старикам.И я опять, больной и хилый,Ищу счастливую звезду.Какой-то образ, прежде милый,Мне снится в старческом бреду,Быть может, память изменила,Но я не верю в эту ложь,И ничего не пробудилаСия пленительная дрожь.Все эти россказни далече –Они пленяли с юных лет,Но старость мне согнула плечи,И мне смешно, что я поэт…Устал я верить жалким книгамТаких же розовых глупцов!Проклятье снам! Проклятье мигамМоих пророческих стихов!Наедине с самим собоюДряхлею, сохну, душит злость,И я морщинистой рукоюС усильем поднимаю трость…Кому поверить? С кем мириться?Врачи, поэты и попы…Ах, если б мог я научитьсяБессмертной пошлости толпы!
Очарованный вечер мой долог…
Очарованный вечер мой долог,И внимаю журчанью струи,Лег туманов белеющий пологНа зеленые нивы Твои
Безотрадному сну я не верю,Погрузив мое сердце в покой…Скоро жизнь мою бурно измерюПред неведомой встречей с Тобой…
Чьи-то очи недвижно и длинноНа меня сквозь деревья глядят.Всё, что в сердце, по-детски невинноИ не требует страстных наград.
Все, что в сердце, смежило ресницы,Но едва я заслышу. «Лети», –Полечу я с восторгами птицы,Оставляющей перья в пути…
Сердито волновались нивы…
К. М. С.
Сердито волновались нивыСобака выла. Ветер дул.Ее восторг самолюбивыйЯ в этот вечер обманул.
Угрюмо шепчется болото.Взошла угрюмая луна.Там в поле бродит, плачет кто-то.Она! Наверное – она?
Она смутила сон мой странный –Пусть приютит ее другой:Надутый, глупый и румяныйПаяц в одежде голубой.
Скрипка стонет под горой…
Скрипка стонет под горой.В сонном парке вечер длинный,Вечер длинный – Лик Невинный,Образ девушки со мной.
Скрипки стон неутомимыйНапевает мне: «Живи…»Образ девушки любимой –Повесть ласковой любви.
Ей было пятнадцать лет. Но по стуку…
Ей было пятнадцать лет. Но по стукуСердца – невестой быть мне могла.Когда я, смеясь, предложил ей руку,Она засмеялась и ушла.