И всем казалось, что радость будет,Что в тихой заводи все корабли,Что на чужбине усталые людиСветлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,И только высоко, у царских врат,Причастный тайнам, – плакал ребенокО том, что никто не придет назад.
В лапах косматых и страшных…
В лапах косматых и страшныхКолдун укачал весну.Вспомнили дети о снах вчерашних,Отошли тихонько ко сну.
Мама крестила рукой усталой,Никому не взглянула в глаза.На закате полоской алойПокатилась к земле слеза.
«Мама, красивая мама, не плачь ты!Золотую птицу мы увидим во сне.Всю вчерашнюю ночь она пела с мачты,А корабль уплывал к весне.
Он плыл и качался, плыл и качался,А бедный матросик смотрел на юг:Он друга оставил и в слезах надрывался, –Верно, есть у тебя печальный друг?»
«Милая девочка, спи, не тревожься,Ты сегодня другое увидишь во сне.Ты к вчерашнему сну никогда не вернешься:Одно и то же снится лишь мне…»
Там, в ночной завывающей стуже…
Там, в ночной завывающей стуже,В поле звезд отыскал я кольцо.Вот лицо возникает из кружев,Возникает из кружев лицо.
Вот плывут ее вьюжные трели,Звезды светлые шлейфом влача,И взлетающий бубен метели,Бубенцами призывно бренча.
С легким треском рассыпался веер, –Ах, что значит – не пить и не есть!Но в глазах, обращенных на север,Мне холодному – жгучая весть…
И над мигом свивая покровы,Вся окутана звездами вьюг,Уплываешь ты в сумрак снеговый,Мой от века загаданный друг.
Утихает светлый ветер…
Утихает светлый ветер,Наступает серый вечер,Ворон канул на сосну,Тронул сонную струну.
В стороне чужой и темнойКак ты вспомнишь обо мне?О моей любови скромнойЗакручинишься ль во сне?
Пусть душа твоя мгновенна –Над тобою неизменнаГордость юная твоя,Верность женская моя.
Не гони летящий мимоПризрак легкий и простой,Если будешь, мой любимый,Счастлив с девушкой другой…
Ну, так с богом! Вечер близок,Быстрый лёт касаток низок,Надвигается гроза,Ночь глядит в твои глаза.
В голубой далекой спаленке…
В голубой далекой спаленкеТвой ребенок опочил.Тихо вылез карлик маленькийИ часы остановил.
Всё, как было. Только страннаяВоцарилась тишина.И в окне твоем – туманнаяТолько улица страшна.
Словно что-то недосказано,Что всегда звучит, всегда…Нить какая-то развязана,Сочетавшая года.
И прошла ты, сонно-белая,Вдоль по комнатам одна.Опустила, вся несмелая,Штору синего окна.
И потом, едва заметная,Тонкий полог подняла.И, как время безрассветная,Шевелясь, поникла мгла.
Стало тихо в дальней спаленке –Синий сумрак и покой,Оттого, что карлик маленькийДержит маятник рукой.
Вот он – Христос – в цепях и розах…
Евгению Иванову
Вот он – Христос – в цепях и розахЗа решеткой моей тюрьмы.Вот агнец кроткий в белых ризахПришел и смотрит в окно тюрьмы.
В простом окладе синего небаЕго икона смотрит в окно.Убогий художник создал небо.Но лик и синее небо – одно.
Единый, светлый, немного грустный –За ним восходит хлебный злак,На пригорке лежит огород капустный,И березки и елки бегут в овраг.
И всё так близко и так далёко,Что, стоя рядом, достичь нельзя,И не постигнешь синего ока,Пока не станешь сам как стезя…
Пока такой же нищий не будешь,Не ляжешь, истоптан, в глухой овраг,Обо всем не забудешь, и всего не разлюбишь,И не поблекнешь, как мертвый злак.
Так. Неизменно всё, как было…
Так. Неизменно всё, как было.Я в старом ласковом бреду.Ты для меня остановилаВремен живую череду.
И я пришел, плющом венчанный,Как в юности, – к истокам рек.И над водой, за мглой туманной, –Мне улыбнулся тот же брег.
И те же явственные звукиМеня зовут из камыша.И те же матовые рукиПровидит вещая душа.
Как будто время позабылоИ ничего не унесло,И неизменным сохранилоПевучей юности русло.
И так же вечен я и мирен,Как был давно, в годину сна.И тяжким золотом кумиренМоя душа убелена.
Прискакала дикой степью…
Прискакала дикой степьюНа вспенённом скакуне.«Долго ль будешь лязгать цепью?Выходи плясать ко мне!»
Рукавом в окно мне машет,Красным криком зажжена,Так и манит, так и пляшет,И ласкает скакуна.
«А, не хочешь! Ну, так с богом!»Пыль клубами завилась…По тропам и по дорогамВ чистом поле понеслась…