XI
……………………………………………………..
Он стал рассеян и меланхоличен.
А меланхолия — болезнь: она
Таится в нервах и боится смеха;
И если улыбнется, то такой
Натянутой улыбкою, что ей
Становится неловко. Юность
Не церемонится: я стал его
Расспрашивать, стал приставать к нему:
«Скажи, скажи, здоров ли? Что с тобою?
Иль ты опять влюблен в мечту, в царицу
Своих воздушных замков?» И однажды,
В вечерний час, и на него нашла
Минута откровенности.
XII
«На днях, —
Сказал он, — праздник был в монастыре,
И, несмотря на зной, задумал я
Идти туда, и там застать обедню,
И с вынутой просфорою вернуться
К старухе няне; но, как ни спешил я,
Порядком запоздал. Застал толпу
На паперти и даже на погосте.
Чтоб протесниться в церковь, нужно было
Толкаться и давить мальчишек. Я
Пошел бродить по старому кладбищу;
Там видел я, как кое-где, накренясь
К сырой земле, подгнившие кресты
Линяли; каменные плиты были
Покрыты лишаями, желтовато —
Оранжевого цвета, или мохом
Коричнево-зеленым. Письмена же
Славянские, которых уж давно
Никто не разбирал, истерты были
Ногами и засыпаны землей.
Все навело меня на мысль, не здесь ли
Покоятся останки той княжны,
Которая весной в окошке мне
Мерещилась…»
Тут мой приятель, помню,
Пустился в рассужденья. Повторить
Их слово в слово не могу я; но
Таков, по крайней мере, был их смысл:
«Я знаю, прах ее давно исчез,
Рассыпался и с ветром, может быть,
Вокруг меня носился вместе с пылью…
Так если я спрошу тебя: куда
Осел дымок соломинки спаленной, —
Ты без труда мне тотчас же ответишь:
На камни, на траву, на человека;
Но где рассеялось ее сознанье?
В какую превратилась пыль — печаль?
Или на ком ее осело чувство —
Любовь ли, ненависть ли — все равно?
Кто скажет? Даже ты не скажешь», —
Добавил он наивно. — К нам не шло
Ни философствовать, ни задавать
Неразрешимые вопросы; мы
О них мечтали, и решали их
По-своему…
«Итак, вообрази, —
Он продолжал, — вообрази, что если
России и теперь грозят враги,
И ежели беда не за горами,
То что мудреного, что то же чувство
Тревоги и печали, тот же страх
За родину проснулся в этой тени,
Что веет около развалин — или
Вокруг того гнезда родного, где
Так безотрадно в страхе и тоске
Прошла ее вся молодость?.. Иначе
Как это все понять?..» Тут он хотел
Еще добавить что-то, ко запнулся,
Потупился и покраснел.
XIII
«Ага!
Я, значит, прав был: ты влюблен
В свой глупый бред, в свою больную
Фантазию!» — «Фантазия ли это? —
Сам рассуди, — воскликнул он, — я шел
С кладбища, среди старых теремов
Великокняжеских, — и уж хотел я
Пройти на ту лужайку, где тютюн
Курили кучера и поджидали
Своих господ, а возле экипажей
Помещичьих разнузданные клячи,
Маша хвостами и обороняясь
От оводов, щипали мураву
И в старых хомутах своих казались
Счастливее меня — так благодушно
Жевали и оглядывались. Шел я,
Задумавшись, и вдруг на перекрестке
Двух узеньких тропинок, где цвели
Акации, я поневоле дрогнул
И стал, как вкопанный. В пяти шагах
Передо мной была озарена
Сиянием полуденного солнца
Красавица. О, никогда еще
Глаза мои на свете не видали
Такой небесной, чистой красоты!
Я ею поражен был, как виденьем —
И замер… Девушка была в простом
Суконном черном платье; бледный
Овал лица ее и белый лоб
Был оттенен приподнятой вуалью;
Глаза, большие, синие глаза,
Задумчиво из-под густых ресниц
В молитвенном каком-то настроенье
Куда-то вдаль глядели, и в чертах
Ее лица, казалось, грусть была
Незримая, а пряди пышных
Темно-каштановых волос ее вились,
И ветерок слегка ласкал их, словно
Остерегаясь смять их. Говорят,
Мадонна Рафаэля — совершенство;
Но совершеннее того, что дал мне бог
Увидеть — я не знаю… „Уж не сон ли?“ —
Подумал я… И мне хотелось
Заговорить; но у меня язык
Прилип к гортани…»