Ноябрь 1922
«В гроте Венерином мы горим…»*
В гроте Венерином мы горим…
Зовы голубок, россыпи роз…
Даже не снится нам круглый Рим
И странничий посох, что каждый нес.
Сирены, сирены, сладелый плен.
Алого сумрака смутный гнет,
А путь был ангелом благословен,
Коней стреноженных до сих пор он пасет.
Золотого моря желанный лов
Сладчайшего в мире коснулся дна.
Благовещеньем колоколов —
В полях родных земная весна.
Развейся, раковин розовый дым!
Рвитесь, венки из фиалок! Есть
Рим, и сердцу простым и прямым
Мужеским цветом дано зацвесть.
Январь 1923
«В какую высь чашка весов взлетела!..»*
В какую высь чашка весов взлетела!
Легка была, а в ней — мое сердце, душа и тело.
Другая, качаясь, опустилась вниз, —
Твой мимолетный, пустой каприз.
Не заботься, что мука мне будет горька:
Держала весы твоя же рука.
Хорошо по небесным, заревым полям
Во весь дух мчаться упорным саням!
Обо мне забудь, но помни одно:
Опустелое сердце — полным-полно.
Январь 1923
«Встала заря над прорубью…»*
Встала заря над прорубью,
Золотая, литая зима.
Выпускаю за голубем голубя,
Пока не настала тьма.
Словно от темной печени,
Отрываю кусок за куском.
Последний гость, отмеченный,
Покидает златоверхий дом.
Лети! Свободен! Не хотел,
А без хотенья нет победы.
Но не решат и звездоведы,
Какой полету дан предел.
Лети! На девичьем окне
Клевать остатки каши пшенной,
Но, прирученный и влюбленный,
Ты не забудешь обо мне.
Приснится вновь простор высот,
Падучие, льдяные реки.
И, как беременный, навеки
Носить ты будешь горький сот.
Дымное пламя затопило слова.
Эта страда мне страшна и нова.
Горесть и радость, смех, испуг…
Голубь смертельный, огненный друг.
Лейся, вар!
Шуми, пожар!
Дыбись, конь!
Крести, огонь!
Грянь, гром!
Рушь дом!
Санок бег
Растопит снег!
Зацветут,
Зацветут —
Там и тут
Щедрые капли
Алой горячей крови.
И крещеные помертвелые глаза
Видят:
Купол отверст, синь и глубок.
Недвижно висит Крещенский голубок.
Январь 1923
«Крашены двери голубой краской…»*
Крашены двери голубой краской,
Смазаны двери хорошо маслом.
Ночью дверей не слышно,
Ночью дверей не видно…
Полной луны сила!
Золото в потолке зодиаком,
Поминальные по полу фиалки,
Двустороннее зеркало круглеет…
Ты и я, ты и я — вместе —
Полной луны сила!
Моя сила на тебе играет,
Твоя сила во мне ликует;
Высота медвяно каплет долу,
Прорастают розовые стебли…
Полной луны сила!
Февраль 1923
«В осеннюю рваную стужу…»*
В осеннюю рваную стужу
Месяц зазубренный падает в лужу.
Самоубийцы висят на кустах
В фосфорических, безлюдных местах.
Клочки тумана у мерклых шпор…
Словно выпит до дна прозрачный взор…
Без перчаток руки слабы и белы.
Кобылка ржет у далекой скалы.
Усталость, сон, покой… не смерть ли?
Кружится ум, как каплун на вертеле.
Рожок, спой
Про другой покой!
Как пляшут лисы
Под ясной луной…
Полно лая и смеха
Лесное эхо…
Грабы и тисы —
Темной стеной!
Галлали! Галлали!
Учись у Паоло Учелло!
Но разве ты сам не знаешь,
Что летучи и звонки ноги,
Быстры снеговые дороги,
Что месяц молодой высок,
Строен и тонок юный стрелок,
Что вдовство и сиротство — осени чада,
Что летней лени мужам не надо,
Что любы нам ржанье и трубная трель
И что лучшее слово изо всех: «Апрель!»
Февраль 1923
Германия*
С безумной недвижностью
приближаясь,
словно летящий локомотив экрана,
яснее,
крупнее,
круглее, —
лицо.
Эти глаза в преувеличенном гриме,
опущенный рот,
сломаны брови,
ноздря дрожит…
Проснись, сомнамбула!
Какая судорога исказила
черты сладчайшие?
Яд, падение, пытка, страх?..
Веки лоснятся в центре дико…
Где лавровый венец?
Почему как мантия саван?
Д-а-а!! родная, родная!
Твой сын не отравлен,
не пал, не страшится, —
восторг пророчества дан ему:
неспокойно лицо пророка,
и в слепящей новизне старо.
Пожалуй, за печать порока
ты примешь его тавро.
Мужи — спокойны и смелы —
братства, работа, бой! —
но нужно, чтобы в крепкое тело
пламя вдувал другой.
Дуйте, дуйте, братья!
Ничего, что кривится бровь…
Сквозь дым, огонь и проклятье
ливнем хлынет любовь.
Нерожденный еще, воскресни!
Мы ждем и дождемся его…
Родина, дружба и песни —
выше нет ничего!