Апрель 1924
«Не рыбу на берег зову…»*
Не рыбу на берег зову,
А птицу в воздух кличу,
Росу на спящую траву
И ветер парусам.
Лишь первый шаг — увидишь сам,
Какой родимый воздух,
Как сладостна сухим устам
Проточная вода.
Рулем ведется борозда,
Куда направит воля,
Но недвижима навсегда
Полярная звезда.
Май 1924
Эфесские строки*
Флейта, пой! Пещеры своды
Зацвели волшебным мленьем:
Рощи, копья, города,
Тихо каплет дни и годы
Наговорным усыпленьем
Голубиная вода.
Мреет сумрак. Свет на воле.
Предначертанные тени
За мерцанием зарниц.
Горстью сыпь на угли соли!
Спины, шеи и колени,
Шелестенье тщетных лиц.
Ток эфира бурей станет,
Буря нежит ток эфира,
Кошка львом и кошкой лев.
Арфы трепет громом ранит.
Полноте внимаешь мира,
Бренный слух преодолев.
Зоркий страж не видит леса,
Тайноведенья уроки
Неученый раб принес.
Спим с тобой у врат Эфеса…
Пробужденья скрыты сроки,
И не лает чуткий пес.
Июль 1924
Идущие*
В сумерках идут двое.
По разделяющимся длинным ногам
видно,
что они — мужчины.
Деревья цветут,
небо зеленеет,
квакают лягушки.
Идут они вдоль канала.
Они почти одинакового роста,
может быть — одного возраста.
Они говорят о деревьях и небе,
о Германии и Италии,
о плаваньи на «Левиафане»,
о своих работах и планах,
о проехавшей лодке,
о вчерашнем завтраке.
Иногда в груди одного
оказываются два сердца,
потом оба перелетают в другую грудь,
как мексиканские птички.
Если их руки встретятся,
кажется,
что из пальца в палец
переливается тепло и кровь.
Состав этой крови — однороден.
Они могут бегать, грести
и сидеть за одним столом,
занимаясь каждый своим делом.
Иногда улыбнутся друг другу —
И это — будто поцелуй.
Когда щека одного
коснется щеки другого,
кажется — небо позолотело.
Они могут и спать на одной кровати…
разве они — не мужчины?
Они могут обменяться платьем,
и это не будет маскарадом.
Если мир вспорется войною,
наступит новый 1814 год,
они рядом поскачут на лошадях,
в одинаковых мундирах,
и умрут вместе.
Огромная звезда повисла.
Из сторожки выходит сторож:
запирает двери на ключ,
ключ кладет в карман.
Посмотрел вслед паре,
и может насвистывать,
что ему угодно.
20 октября 1924
«Отяжелев, слова корой покрылись…»*
Отяжелев, слова корой покрылись.
Скорей косматый разбивай кокос!
Пока слизняк из домика не вылез,
Высокий тополь к небу не пророс.
По шахте катится, крутясь, граната.
Курган Малахов, взрывы и восторг.
Девятый месяц семенем богата,
Прорыв кровавый крика не исторг.
Терпение!.. О-о-о-а́, мой милый!
Как розово засвиристел апрель!..
Летучею, зеленою могилой
Младенчески качнется колыбель.
Октябрь 1924
«Я чувствую: четыре…»*
Я чувствую: четыре
Ноги, и все идут.
Острей, прямей и шире
Глаза мои глядят.
Двойное сердце бьется
(Мое или твое?),
Берется и дается
Обоими сполна.
Коричневым наливом
Темнеет твой зрачок,
А мой каким-то дивом
Сереет, как река.
Тесней, тесней с любимым!
Душа, и плоть, и дух, —
И встанешь херувимом,
Чудовищем небес.
7 ноября 1924
«Не губернаторша сидела с офицером…»*
Не губернаторша сидела с офицером,
Не государыня внимала ординарцу,
На золоченом, закрученном стуле
Сидела Богородица и шила.
А перед ней стоял Михал-Архангел.
О шпору шпора золотом звенела,
У палисада конь стучал копытом,
А на пригорке полотно белилось.
Архангелу Владычица сказала:
«Уж, право, я, Михайлушка, не знаю,
Что и подумать. Неудобно слуху.
Ненареченной быть страна не может.
Одними литерами не спастися.
Прожить нельзя без веры и надежды
И без царя, ниспосланного Богом.
Я женщина. Жалею и злодея.
Но этих за людей я не считаю.
Ведь сами от себя они отверглись
И от души бессмертной отказались.
Тебе предам их. Действуй справедливо».
Умолкла, от шитья не отрываясь.
Но слезы не блеснули на ресницах,
И сумрачен стоял Михал-Архангел,
А на броне пожаром солнце рдело.
«Ну, с Богом!» — Богородица сказала,
Потом в окошко тихо посмотрела
И молвила: «Пройдет еще неделя,
И станет полотно белее снега».
Ноябрь 1924