Счастья-Царевны глаза
Там цветут в тишине,
И пленных небес бирюза
Томится в окне.
По зиме в теремок прибреду
Про свои поведать вины,
И глухую старуху найду
Вместо синей звенящей весны.
СМЕРТЬ РУЧЬЯ
Туча — ель, а солнце — белка
С раззолоченным хвостом,
Синева — в плату сиделка
Наклонилась над ручьём.
Голубеют воды-очи,
Но не вспыхивает в них
Прежних удали и мочи,
Сновидений золотых.
Мамка кажет: "Эво, елка!
Хворь, дитя, перемоги…"
У ручья осока — челка,
Камни — с лоском сапоги.
На бугор кафтан заброшен,
С чернью петли, ал узор,
И чинить его упрошен
Пропитуха мухомор.
Что наштопает портняжка,
Всё ветшает, как листы;
На ручье ж одна рубашка,
Да посконные порты.
От лесной, пролетной гари
Веет дремою могил…
Тише, люди, тише, твари,
Светлый отрок опочил!
КАЗАРМА
Казарма мрачная с промерзшими стенами,
С недвижной полутьмой зияющих углов,
Где зреют злые сны осенними ночами
Под хриплый перезвон недремлющих часов, —
Во сне и наяву встает из-за тумана
Руиной мрачною из пропасти она,
Как остров дикарей на глади океана,
Полна зловещих чар и ужасов полна.
Казарма дикая, подобная острогу,
Кровавою мечтой мне в душу залегла,
Ей молодость моя, как некоему богу,
Вечерней жертвою принесена была.
И часто в тишине полночи бездыханной
Мерещится мне въявь военных плацев гладь
Глухой раскат шагов и рокот барабанный
Губительный сигнал: идти и убивать.
Но рядом клик другой, могучее сторицей,
Рассеивая сны, доносится из тьмы:
"Сто раз убей себя, но не живи убийцей,
Несчастное дитя казармы и тюрьмы!"
1907
* Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты *
Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты
На нары твердые ложатся в тесный ряд,
Казарма, как сундук, волшебствами заклятый,
Смолкает, хороня живой, дышащий клад.
И сны, вампиры-сны, к людскому изголовью
Стекаются в тиши незримою толпой,
Румяня бледность щек пылающею кровью,
Под тиканье часов сменяясь чередой.
Казарма спит в бреду, но сон ее опасен,
Как перед бурей тишь зловещая реки, —
Гремучий динамит для подвига припасен,
Для мести без конца отточены штыки.
Чуть только над землей, предтечею рассвета,
Поднимется с низин редеющий туман —
Взовьется в небеса сигнальная ракета,
К Восстанью позовет условный барабан.
1907
* Помню я обедню раннюю, *
Помню я обедню раннюю,
Вереницы клобуков,
Над толпою покаянною
Тяжкий гул колоколов.
Опьяненный перезвонами,
Гулом каменно-глухим.
Дал обет я пред иконами
Стать блаженным и святым.
И в ответ мольбе медлительной,
Покрывая медный вой,
Голос ясно-повелительный
Мне ответил: "Ты не Мой".
С той поры я перепутьями
Невидимкою блуждал,
Под валежником и прутьями
Вместе с ветром ночевал.
Истекли грехопадения,
И посланец горних сил
Безглагольного хваления
Путь заблудшему открыл.
Знаки замысла предвечного —
Зодиака и Креста,
И на плате солнца млечного
Лик прощающий Христа.
Между 1908 и 1911
ПОЭТ
Наружный я и зол и грешен.
Неосязаемый — пречист,
Мной мрак полуночи кромешен,
И от меня закат лучист.
Я смехом солнечным младенца
Пустыню жизни оживлю
И жажду душ из чаши сердца
Вином певучим утолю.
Так на рассвете вдохновенья
В слепом безумье грезил я,
И вот предтечею забвенья
Шипит могильная змея.
Рыдает колокол усопший
Над прахом выветренных плит,
И на кресте венок поблекший
Улыбкой солнце золотит.