Но не ячменного комля —
Поджарого жильца разрухи
Дождались бабки, молодухи;
И Маяковский бил засухи,
Кротовьи будни, брюки в клетку,
Чтобы родную пятилетку
Рядить в стальное ожерелье…
Прокофьев правит новоселье,
Дубком сутулым раскорячась,
Баян от Ладоги до Лаче
Напружа парусом сиговьим!
И над кумачным изголовьем,
С еловой веткою за рамой,
Ему сияет лоб упрямый
Любимого из всех любимых!
Шиповником, повитым в дымы,
Ахмет Смоликов, шипы
Остря на правила толпы,
На вкусы в хаки и во фраке,
Наган, гитару, Нагасаки
В певучей короб уместя, —
Комунны кровное дитя!
Октябрьских листьев кипень слыша,
Терновник иглами колышет,
Кичливо сторонясь жасмина,
Он золотится, где руина
И плющ влюбленный по пилястру,
У них цветы гостят почасту, —
Пион горящий, львиный зев,
Пунцовый клеверный посев,
И мята с пышным табаком —
И Мандельштама старый дом,
Но драгоценны окон ставни
И дверь арабской филиграни,
От камелька жасминный дым!
Рождественский — осенний Крым,
Лоза лиловая и вдовья!
И Пастернак — трава воловья,
По-лермонтовски кипарис
С утеса загляделся вниз,
Где демон кровянит крыло
О зубья скал, и за весло
Рукой костлявою Харон
Берется, чтобы детский сон
На даче, под июльский ливень,
Перевезти в Багдад иль к Сиве,
Или в тетрадь, где черный мол
Качает месяца оскол!
Вот дерево — пакетом синим,
С приказом взять иль умереть,
Железный ствол и листьев медь
Чужды перестроенью линий,
И тянут лагерной кислинкой!
Ночной разведочной тропинкой
Змеится корень в колкий кремень,
Меж тем как мукомолом время
Ссыпает в ларь Орду и Брагу, —
То Тихонов!..(То-ти, то-ти! —
Часы зовут, чтобы идти).
Чу! Безыменский — ярый граб,
Что в поединке не ослаб
С косматым зубром-листодером! —
Дымится сук, и красным хором
На нем уселися фазаны,
Чтобы гореть и клёктом рьяным
Глушить дроздов, их скрип обозный;
Меж тем в дупле петух колхозный,
Склевав амбар пшеничной нови,
Как сторож трубит в рог коровий,
Что молод мир и буйны яри,
Что Волховстрой румянец карий
Не зажелтит и во сто лет!
Мое перо прости, поэт, —
Оно совиное и рябо;
Виденьем петуха и граба
Я не по чину разузорен! —
Кому ж рубин? Вот Павел Корин,
Лишь петухом исповедим,
Когда он плещет в зарь и в дым,
И, радугу, связав охвостьем,
Полмира зазывает в гости
С кудрявым солнцем заодно,
И простирая полотно
Немеренного ку-ка-ре-ку,
Сулит дрозду и человеку
Пир красок, водопады зерен —
Их намолол по звезды Корин,
И, как дитя любуясь раем,
Стал пировать и княжить баем!
Его кибитку Кончаловский
Словил мережею бесовской,
Тому уж будет двадцать пять,
И в кошмы кисти окунул,
Как лось рога в лесную гать. —
Не потому ль сосновый гул
От нестареющих полотен,
И живописец пчелкой в соте
Живет в сердцах и сладко жалит?!
Его палитра в пестрой шали
Проходит поступью Фатимы
Строительством, где брезжат Римы
За пляской балок и стропил,
Прекрасная и, златокрыл,
Над нею веет гений века!..
Кто прОсини и умбры реки,
Как зори пролил в пятилетку,
И в ярославскую беседку,
Где клен и хмель ползет по рамам,
За сусло Гаагу с Амстердамом
Старинной дружбой усадил?
Ты, Яковлев! Чьей кисти пыл
Голландию с любовью детской,
Тюльпан в цветник замоскворецкий,
Пересадил гераням кумом! —
Она глядит на нас упрямо,
С ревнивой тучкой меж бровей,
Свидетелем грозовых дней,
И буйных ливней на новины!..