Выбрать главу
А в детстве и она такою же была…
Камелией давно фиалка расцвела. Чтоб залучить гостей, она поет куплеты. И обе — мать и дочь — сейчас полуодеты. Одну раздел позор, другую — нищета. У матери на лбу ужасных язв черта. На улице порой глухими вечерами Случайно мать и дочь встречаются глазами.
В одной прошедшее, грядущее в другой, Одна идет к заре, другая — к тьме ночной. О нищета!
Дитя молчит, не понимая: Ужель та женщина ей вправду мать родная? Да… Нет… Прохожие, случайно встретив их, Не знают ничего о призраках ночных. Мать — порожденье тьмы, но ангел с чистым взором Не может быть рожден паденьем и позором. Увы, несчастное дитя бредет одно, Внушая ужас всем. В душе его темно. Мертва она? Жива? На это нет ответа. «Кто эта девочка? Ведь мать должна быть где-то?» — Так спрашивают все. Что знаем мы о ней? Но, молча хлеб схватив, она идет быстрей В каком-то забытьи по улицам проклятым. Мечтатель, вижу я, как в кулачке зажатом Сверкнули молнии, пронзив ночную высь. И, как у тех, над кем тюремный свод повис, Взор в небо устремлен, где меркнет позолота, Все существо ее в себе проносит что-то От гнета мрачного, что на душу налег, И с губ готов слететь мучительный упрек А город с башнями, лачугами, дворцами Пред воспаленными, незрячими глазами Встает видением напрасным, и она Не хочет замечать, презрения полна, Ни башен Нотр-Дам, ни сводов Пантеона. Она сейчас душой вне общего закона, Ей наши голоса невнятны — мрачной тьмой Рожденная, она скользит перед толпой Безмолвным призраком по улицам покатым.
Что может ад вместить в единый малый атом Решать мыслителю! Я не глядеть не мог На порожденье зла, болотный огонек, Отчаянье в себе таящий с дня рожденья, Бредущий здесь в грязи, без слез и сожаленья. Медузою она глядит на этот свет И Немезидою в свои пять жалких лет.

из книги

«ВСЕ СТРУНЫ ЛИРЫ»

1888–1893

(посмертно)

НАДПИСЬ

Строитель создал храм пять тысяч лет назад В честь бога вечной тьмы, кому подвластен ад, Чтоб духи ужаса там жили в гневе лютом. А ныне — ласточки небесные живут там.

17 июля 1846

МАРАБУТ-ПРОРОК

Бежать за каменные кручи! Во глубину пустынь бежать! Уже на нас волной кипучей Идет бесчисленная рать!
Она по всем морям пробьется, Все обойдет материки; Там бешеные полководцы И бешеные моряки.
У них орудья на телегах Ползут в безмолвии ночей, И всадники в лихих набегах Летят как тысяча смерчей.
И разъяренными орлами Они заклёкчут: «Мы идем! Мы поразим мужей клинками И женщин голодом убьем!»
И видно их вооруженье, Блестающее в тьме ночной, И слышно их передвиженье, Рокочущее как прибой.
И крылья их, крепки и быстры, Затмят раскраску облаков, Неисчислимы, словно искры От полыхающих костров.
Идут со злобою звериной, С мечами острыми в руках… Не выходите на равнины! Не покидайте свой очаг!
Уже военный рог по селам Рычит, неудержимо дик, И движущимся частоколом Проходит ряд железных пик.
О, этот дым! О, скрип обозный, Их злая речь, их грубый смех! О, этот образ силы грозной И страшной пагубы для всех!
Но наш господь, небес владыка, К ним обратит лицо свое — И от божественного лика Они падут в небытие!

5 августа 1846

ТАЛАВЕРА

(Рассказ моего отца)

Под Талаверою один я помню случай.
Мы с англичанами вступили в бой кипучий И встретились в упор у крепостной стены; Мы с северной пришли, те с южной стороны. Ложбинка узкая делила два потока, Уже с утра шел бой упорно и жестоко, И сизые дымки, взметая пыльный прах, Пятнали солнца лик, застывший в небесах; И солнце, дымные преодолев преграды, И юно и старо, как песни Илиады, Видавшие бои, где бился Ахиллес, Как будто мстило нам и с высоты небес На тех, кто оглушен был воем канонады, Свинцовые лучи метало без пощады. Оно слепило нас, стремясь в единый миг Дополнить молнией раскат громов земных, И правило свой пир, зловеще лучезарно… Король испанский Карл и временщик коварный Годой — с британцами сумели нас столкнуть, Но климат здешних стран не нравился ничуть Ни им, ни нам. А день действительно был страшен: Кругом ни травки. Но ложбины край украшен: Там две-три сосенки невзрачные росли, И между них сквозил ручей из-под земли. Он, как летучий взгляд сквозь темные ресницы, — Сквозь камни, сквозь траву сумел вперед пробиться, И пограничная черта проведена. Быстрей, чем сеятель бросает семена, С британцами в упор схватилися французы. Зияли животы, как вскрытые арбузы, И плавали в крови и кости и кишки, А солнце лютое смотрело на пески. Штык, пуля, пистолет и пушка или пика — Нам это все равно, но вот жару стерпи-ка: Железу и свинцу никто из нас не рад, Но это только смерть, а жажда — это ад! О, эта смесь жары, и горечи, и пота! Но все же длилася кровавая работа, И озверело мы рубились. Груды тел Валялися в ногах у тех, кто уцелел, Немы и холодны, безжизненные камни…
И тут-то ручеек блеснул издалека мне… Испанец, закричав: «Каррамба!», побежал К воде; ее уже британец оседлал; Француз кидается — один, другой, все трое; Вот на коленях все, уж речи нет о бое; Вот раненый ползет, чуть дышит, на локтях, И чокаются все водою в киверах… Тот говорит тому: «Твое здоровье, друже!» Так угощались мы, как в старину, не хуже.
Хоть после этого мы снова в бой пошли, Но каждый чувствовал, что если короли Желают нас обречь на гибель и проклятья, То там, у бога, мы — между собою братья!

СОЛДАТУ, КОТОРЫЙ СТАЛ ЛАКЕЕМ

Солдат! Ты был суров и горд. Во время оно Быть может, лишь одна Траянова колонна, Чей мрамор сохранил великие дела, С твоей осанкою сравниться бы могла. Кудлатый мальчуган в деревне полудикой, Рукой великого ты к армии великой Был приобщен, и вот бретонский пастушок Сменяет на ружье кленовый посошок. И славный день настал, сраженья день счастливый, Когда под ядер треск, под грозные разрывы, Пред фронтом на коне воителя узрев, Ты вдруг почувствовал: в тебе проснулся лев. Ты львом был десять лет. Стремительным наездом Ты облететь сумел Берлин, Мадрид и Дрезден, И в этих городах от страха все тряслось, Когда ты площади пересекал насквозь, Напором боевым с ватагою победной; И грива конская тряслась на каске медной, И ты был впереди, ты расточал свой пыл, — Ты был могучим львом, ты властелином был! Но вот Империя другим сменилась веком, И лев становится обычным человеком… Жить стало нелегко, и все же нужно жить, И с голодом притом не хочется дружить. Обиды всё больней, всё горше неудачи; Дойдешь в конце концов до конуры собачьей! И, вот сегодня ты, увенчанный герой, Солиден, строг и сух, в ливрее золотой, Когда идут во храм сановные старушки, За ними шествуешь с болонкой на подушке И смотришь, как слюной собачий брызжет зев, А в сердце у тебя рычит имперский лев.