Демонстраторы страха, герои тотальных деструкций,
Распылители сущностей, всяких структур,
Черных моргов туристы. Плохих исполнители функций,
Кандидаты в ады и садисты дурных диктатур.
Я продажная тварь, неизбежная нежность порока.
Осквернитель могил. Черный голем. Опасный самец.
Целлулоидный принц. Аморального принципа похоть.
Основного инстинкта опасный и честный конец.
Я продажная тварь, неизбежная нежность порока.
Осквернитель могил. Черный голем мучительных зим,
Заморозивших правды дурные нечестного бога,
Их опасную прелесть и мертвым врагам не простим.
Мы носители яростных правд. Изрыгатели яда.
Отвергатели мира. Взрыватели ядерных лун.
Модельеры вреда. Мойдодыры стандартного ада.
И кошмарные рты наши потную лопают мглу.
Наши губы червивы, невежливой рвутся улыбкой,
Наше мясо швыряя, скелеты солдатов срываются в марш.
Исчезают в крови очертанья реальности зыбкой
Бесполезное солнце пожирает невнятный пейзаж.
Мы самцы месяцов. Злые ножики носим в карманах.
Мы считалочек детских нескладные злые концы.
Кто не спрятался, тот виноват. Вышел черт из тумана.
И ему подмигнули медузы, и пьяницы, и мертвецы.
Абсолютный Расстрел. Неизбежный Предел революций.
Отрицаний тотальных нахальная сбудется цель.
И жемчужные зубы как злые ножи разомкнутся,
А потом будет то, что всегда происходит в конце.
И сакральная суть ускользнет как последняя сука.
И устанут герои, и тоже решатся не жить.
И никто не узнает, как вечная серая скука
Устраненную явь вдруг сумеет собой заменить.
Маньяк Р. /2/
И Некий Автор сделал ход Маньяком.
И я попала, и все попали в игру,
Чей ход изощренный был, кажется, мне знаком,
Как тот пейзаж, в котором потом умру.
Кому было больно? Кому вышел шах и мат?
Каспаров, спарясь с Карповым, как мутант,
Качался предсмертно лихо, когда известный солдат
Всадил в них пулю и бросился сам под танк.
А я отвечала на все вопросы анкет,
На все книги мертвых, на все расстрельные списки.
Поэт в России меньше, чем пистолет.
Творчество примитивнее, чем убийство.
Я вышла из бункера, будто из Краба судеб,
Утробы бабы, плодящей больных детей.
И уже появились маленькие и страшные люди
(везде!).
Вновь Маньяк подходит к Красному телефону.
Вновь Маньяк набирает номер.
И какой-то мальчик, не зная, кто мы,
Покорно,
Ненормально покорно готов на все,
На любое порно любых романов,
Которые, если ему повезет,
Станут.
Но при чем здесь Революция и Война?
Эти люди хотят быть игрушечным мясом,
А не пушечным мысом. Им не нужна
Абсолютная (ясность).
Абсолютная ясность. Конец Реальности. Ноль.
Уничтоженный мир не желают твари.
А один на свете готов на любую боль,
Лишь бы все перестали!
У меня в голове свой Гитрел гуляет, тигр.
Я ему давно говорю про все.
Я спросила, что делать, если я не желаю игр,
Даже тех, в которых везет?
А он подарил мне ромашку-свастику
И гроздику с гвоздем.
И я забила их в мозг, желающий власти,
Молотком.
Я взяла книжку Некого Автора.
Не было ни топора, ни Авроры.
Не было атомного реактора.
Скоро
наступала осень. Мне все равно.
Будет Гитлер, тоже скажет: "Здравствуйте, дети!"
А я отвечу: "Я уже смотрела это кино.
Я уже снималась в этом сюжете.
Но если Вы, Адольф, желаете вновь Войны,
я, конечно, выйду за Вас, и стану Вашим
ручным пистолетиком, личным чувством вины,
даже
голубым червячком, убитым под каблучком,
молчуном о тайном Вашем Ничто.
Нас в конце убьют Партизаны Обратных Сторон.
Ну и что?
Наступила осень. Мне все равно.
Потусторонний Гитлер не появился.
В кафе ада шло все то же кино.
Числа
подступали подлыми лапами к липкой сути.
Иксы символов заменяли слова,
Имена повторялись, И что-то будет:
что-то простое, как мертвая голова,
что-то яростное, как сгоревшая при пожаре мышь,
что-то неизбежное, как убийца на чердаке,
что-то основательное, как Мальчиш-Кибальчиш,
что-то очень близкое, как смерти на волоске,
что-то несчастливое, как еж в костылях,
на цветной картинке с оранжевой подписью "Рай",
неуютно подлое, как мертвый вдруг котенок в руках,
яростно праздничное, как глупый настоящий трамвай.
Я взяла книгу Некого Автора.
Не было ужаса, но ужас будет.