дегенератка,
выскочка!
Выстрелите
по правде!
Я цель.
Прицел.
Улыбочка.
Обратно
меня не тащите!
Я не хочу обратно!
Давай с тобой научимся
хорошо стрелять!
Мне скучно.
Я не хочу
стариться и гулять.
Я не смотрю на звезды, не рисую.
У меня отсутствует аппетит.
Я как-то невыносимо настойчиво существую.
Чувствую только стыд.
Мне ничего не надо.
Пусть сдохну я.
Бабушка на веранде
мне читает Гофмана.
Мне скучно. Я всем завидую.
У меня большая квартира,
глобус, будущее и повидло.
Я буду картинкой в тире.
Я все рассчитываю заранее.
План выстроен.
Хаосу кости будут вправлены
выстрелом.
Жизнь пилась невкусно по чайной ложке,
как рыбий жир.
Женщины собирались в желудке варить желе.
Жареных кур куски, как дети на руки,
прыгали на ножи.
Я играла в кладбище, ковыряя пальцами по земле.
Девочкиной луковице-голове
неуловима могилы логика.
Смыслом тупым и путанным выпучила ласковые глаза.
Мои уши закладывает пустота,
как мертвый птенец,
выпавший из ее ротика.
И жужжит Ничто, как в мозг замурованная стрекоза.
Девочка играет в санитарку,
кричит: “Бинт и вату!”
Ручные ее врачи
меня из игрушечной смерти выжили,
вынули из меня соломинку и вишенку,
и на странные мои дыры
пришили правильные заплаты.
Меня измучили, пытаясь удивить и обрадовать.
Время бежало туда, где предметы портились.
Плакала чаще, чем били и падала.
Видела мертвого. И его больше всех запомнила.
Оба дедушки расползлись морщинами.
Пара-личность параллельно тени оцепенела.
Все люди вокруг были женщинами и мужчинами
настойчиво и как-то остервенело.
Я не хотела пола и возраста.
Ненавидела свое имя.
Меня пугали брови и волосы,
зубы, ногти, и то, что под ними.
Меня обманывали, что я красивая.
Я не любила все части тела.
Я не могла говорить “спасибо” —
больше, чем не хотела.
Я отвечала, что мне четыре
года, на любые вопросы.
Я думала только о смерти в тире.
Напрасно случались Война и Осень.
Я была умней любого возможного в мире.
Мне было мучительно не с кем...
Мстя себе-существу, я нашла себе место в тире,
и там притворилась вещью.
Однажды тебя ко мне привели играться.
Раньше ты был Ничто, но маму тобой стошнило.
Ты превратился в сына и братца.
И я сделала вид, что тебя полюбила.
Девочку-дуру звали Ира.
Она оказалась моей сестрой.
Когда ты родился, я похвалила
природу, сделавшую Иру немой.
Она ничего тебе не расскажет.
Мир для тебя не случится.
Я приведу тебя в тир, и ты не заметишь даже
как я стану жертвой, а ты убийцей.
Вместо школы я вела тебя в тир.
Врала родителям про одноклассников и отметки.
Ты был расплывчат как воздух. И, пытаясь в тебе найти
определенность, из возможных свойств я обнаруживала только меткость.
Быть уничтоженной собственным братцем —
это было как-будто в спектакле или в книжке.
Я как писатель мертвый, фразами радуюсь,
обступающими человечков,
как в судьбу попадавших,
в мной придуманные
сюжетики и интрижки,
Но меня огорчало, что мама дура.
И за сучьей своей любовью
ко мне, вряд ли она обнаружит литературу.
Ей станет только животно больно.
Больно так, как-будто в желудке гнилые дыры.
Их будет воплями разъедать.
Жизнь, как и смерть, происходит в тире.
Пойдем со мной, если хочешь все знать.
Кинотеатры, скамейки, скверы —
все скатилось за тира предел.
Самое главное, чтоб ты поверил,
что сам всего этого захотел.
Один раз в жизни мне хватило терпенья —
я научила брата всему.
Он забыл мое имя, и звал мишенью.
Он знал свою цель. И не спрашивал почему.
Он стрелял лучше всех, выигрывая приз за призом.
Рядом с ним краснели большие дяди.
Я росла годами, а он выстрелами.
Все шло как надо.
После каждого выстрела он был счастлив.
Других таких детей не бывало.
Тир был одной миллионной частью
мира. Но только ему хватало.
Он не имел друзей, путая папу с мамой,
дерево с птицей, а солнце с тенью.
В нем не было человеческого. Но самым
странным казалось, что и себя он считал мишенью.
Ира толстела, превращаясь в воздушный шарик,
над тиром нашим часами висела,
издавала странные звуки, и улетала
за недоступные нам пределы.