Они приносили кто:
пару поленьев,
кто:
хлеба,
кто:
несколько свежих яиц,
кто и:
мяса.
Они оставляли продукты, но сами не оставались.
Вернее, они изъявляли желанье остаться,
но батрак Шевардин
очень вежливо их выпроваживал,
объясняя, что он — обручен,
а невеста будет в обиде.
Все говорили:
батрак — дурак.
А батрак был мечтатель.
Был он так одинок,
что с тоски вырезал из кореньев фигуры,
и даже скульптурную группу деревни
вырезал из кореньев,
и — умилялись,
узнавая себя и соседа и даже собаку попа.
Жила у Федота Шевардина лягушка.
Она сидела на табурете
в позе собаки.
Она обращала к входящим
прекрасные очи собаки.
— Что ты нянчишься с этой тварью! —
распоясался староста Пилигрим, —
Времена легенд миновали!
Не будет лягушка Царевной!
Шевардин молчал.
Шевардин возражать начальству стеснялся.
Пилигрим подготовил уже
поразительную матерщину,
он приподнял язык…
но увидев прекрасные очи лягушки,
наполненные большими слезами обиды,
почему-то язык опустил,
сплюнул,
и плевок попал на тулуп,
он мерцал, замерзая.
Пилигрим
побежал по сугробам к жене
и обильно плевался:
бороду заплевал,
и усы,
и тулуп,
и к жене прибежал,
весь оплеванный
и в оплеванном состоянии духа.
Так семнадцать лет
жил Шевардин с лягушкой.
На семнадцатый год
в установленный час
прибыл Петр.
Был он деятелен,
повелевал,
ел хлеб-соль,
поощрял любознательных девок.
Император
фигурой и усом
был похож на кота в сапогах,
а лицом на сову.
Вся деревня,
не без юмора подстерегавшая
превращенья лягушки в царевну,
повела повелевающего Петра в баню.
В установленный час лягушка сбросила шкуру.
Как и предполагал Шевардин,
она превратилась в царевну.
Это было так обыкновенно,
что никто не подумал упиться.
Только долго потом уясняли это событье.
А уяснять было нечего.
Час настал — и лягушка стала царевной.
И смешно и нелепо
приписывать это естественное событие
индивидуальным причинам.
Так постигло несчастье:
царя
(царь обязан, как царь, жениться на единственной
в государстве царевне),
Шевардина
(невозможно сожительство батрака и царицы),
лягушку
(по законам империй императрице —
разделять с императором
ложе и трон).
Даже в наисказочнейшей ситуации
не могло произойти
более нелепого финала.
7
— Что же дальше? —
сказал опечаленный Скрябин,
сопровождая полет опустошенной «Старки»
образным выраженьем:
бутылка летит, кувыркаясь, как поросенок,
маленький и молочный
и с узеньким рыльцем.
Пробегали желто-красные звери, не лая,
но не без интереса обнюхивали карманы.
— Дальше? — подумал Крупнянский,
доедая гусиные шарики.
Он уразумел,
что так ничего и не уразумел
декан исторического факультета.
Приподнялся Крупнянский, брезентовый гений,
зашагал понемножку.
Он шагал понемножку,
а матерился помногу.
— Ну, а бот великого Петра?
Куда вы задевали бот? —
обличал Крупнянского Скрябин.
Но слова пролетали мимо знаменитого
рыбака, как беззвучные пули,
и улетали куда-то, вероятно, на лоно
разнообразных пейзажей июля.
— Черт вас возьми! —
выражался Крупнянский,
прибавляя к этим, в общем-то миролюбивым словам,
другие.
Рассказать бы декану,
эвакуированное возвращенье
жены и четырех дочерей.
Домик Петра —
вот и все, что сохранилось в деревне,
и мы поселились.
Чуть попоздней прискакал на «козле»
товарищ из центра.
Он убежденно и убедительно
призывал к организации рыболовецкой бригады.
Бот императора —
все, что сохранилось от рыболовецкого флота.
А товарищ приказывал
немедленные результаты улова.
Он для примера
сам погрузился в бот императора.
Мы умоляли его отказаться от
экстренного эксперимента.
Он стремительно повел бот в озеро.
Он утонул,
невзирая на всю свою убедительность
и убежденность.
Он утонул и утопил бот.
Ибо на Ладоге были бронтиды,
и никому не дано плавать в период
бронтидов.