А из какой-то избы раздавался
богатый физкультурными и спортивными эмоциями
голос Озерова:
— Вчера, в пятом туре
международного товарищеского матча
шахматистов Советского Союза и Югославии,
пятую победу, на этот раз над Матуловичем,
одержал Тайманов.
Успешно сыграл и Корчной,
принудивший к сдаче Ивкова.
Советская команда уверенно ведет матч.
10
Только никто не увидел
(кто увидел — не обратил вниманья),
как восемнадцать часов оккупировали
деревню,
как наводили часы тишину
и разожгли восемнадцать сторожевых
костров-невидимок.
Это часы доили коров,
придерживая за костяные короны.
Это часы
обогащали клубни и злаки,
это часы
поворачивали то один, то другой выключатель.
Это часы
около бани кололи лучину.
Это они, восемнадцать часов,
колебали младенческие коляски.
Это уже,
озаренное озеро переплывая, салютовал
девятнадцатый час,
и ногти его поблескивали,
как линзы биноклей.
Это уже за каналом маячил двадцатый.
А
был
он художник.
Он, современность перебирая,
превозмогал помарки.
Медленно двигалась стрелка пера
по циферблату бумаги.
VI
«Белый вечер, белый вечер…»
Белый вечер, белый вечер
Колоски зарниц.
Не кузнечик, а — бубенчик
надо мной звенит.
Белый вечер, белый вечер.
Блеяние стад.
И заборы, будто свечи
бледные стоят.
Прошумят березы скорбно,
выразят печаль,
процитируют:
о, скоро
твой последний час.
Не приобрету в дорогу
ни мечей, ни чаш.
Не заполучу надежды
годовщин и книг.
Выну белые одежды
и надену их.
Белый вечер, белый вечер.
Колоски зарниц.
И кузнечик, как бубенчик,
надо мной звенит.
VII
Муравьиная тропа
И ты, муравей, ищешь искренний выход,
ты, внук муравья, ты, муж муравьихи.
Тропой муравьиной в рабочей рубашке
направился в суд,
а по телу — мурашки.
Суд мира животных и мира растений
тебя —
к оправданию или к расстрелу?
И скажут:
— Другие — погибли в лавинах,
а ты?
Ты всю жизнь шел тропой муравьиной.
— Да, шел муравьиной, — скажи (обойдется!).
Все шли муравьиной, — скажи убежденно.
— Нет, — скажут, — не все. Подойдите поближе.
Вот списки других,
к сожаленью, погибших.
— Но, — вывернешь оторопелые очи, —
я шел муравьиной, но все же не волчьей.
И скажут:
— Волнуешься? Ты — неповинен.
А все-таки шел ты тропой муравьиной.
Ты выйдешь, в подробности не вдаваясь,
пойдешь по тропе муравьиной, зевая,
все больше и больше недоумевая,
зачем тебя все-таки вызывали?