Варимся —
вороны в супе…
А сверчок не существует.
Ни в камине.
Ни в помине.
И ни по какой причине.
Землекопы
Где солнце роняет моркови,
антенны шумят — ковыли,
в траншеях стоят землекопы,
зеленые ногти в крови.
И дышат костлявые спины.
Беззвучны глаза голытьбы.
Планируют низко над глиной
лопаты
слоновые лбы.
Над ними начальник лампадой
пылает
и ловит момент,
чтоб дать нам большие лопаты —
тебе
и, любимая,
мне.
Интеллектуальные рыбы,
приступим в четыре крыла
к работе.
Но сколько б ни рыли,
земля неизменно кругла.
И небо мое неизменно,
и звонкая зона зари.
И будет большое возмездье
за ваше плебейство, цари.
Начало ночи
Над Ладогой пылала мгла,
и, следовательно — алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная — арена.
И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями.)
И ворон,
воин-сарацин,
чернел,
налево ковыляя.
И кроме — не было ворон.
С ним некому — в соревнованье.
Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.
И скрылся ворон…
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.
Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.
ТЕМЫ
1965
«Твой страх постыден в день суда…»
Твой страх постыден в день суда.
Оставим судьям страх.
А я — что я?
Не сострадай,
несчастная, сестра.
Их жизнь — похлебка, труд и кнут,
их зрелища манят,
они двуногий свой уют
распяли —
не меня.
Я не искал ни сильных сект,
ни всесторонних благ.
Моя Голгофа выше всех
народных масс была.
Сестра! Не плачь и не взыщи.
Не сострадай, моя.
Глумятся надо мной — молчи,
внимательно молясь.
Но ты мои не променяй
сомнения и сны.
Ты сказку, сказку про меня,
ты сказку сочини.
Баллада Оскара Уайльда
Не в алом, атласном плаще,
с алмазной пряжкой на плече,
костляв, как тауэрский нож,
он пьян и ранен был,
когда в нечаянную ночь
любимую убил.
Над Лондоном луна-монокль,
а Лондон подо льдом.
Летает рыба надо мной
вся в нимбе золотом,
Летает рыба. Клюв, как шпиль,
мигает на мильоны миль.
Ты, рыба, отложи яйцо.
Яйцо изымет лорд.
Он с государственным лицом
детеныша убьет.
Для комплекса добра и зла,
мой сэр, еще сыра земля.
Мы знаем этот шар земной,
сие жемчужное зерно,
где маразматики семьи
блудливы, но без сил,
где каждый человек земли
любимую убил…
На нас начальник налетал.
Он бил бичом и наблюдал,
чтоб узник вежливо дышал,
как на приеме принц,
чтоб ни луча, ни мятежа,
ни человечьих лиц.
В наш административный ад
и ты упал, Уайльд.
Где Дориан?
Где твой прогноз —
брильянтовый уют?
Вон уголовник произнес:
— И этого убьют.
Ты был, как все мы, за ключом,
в кассеты камня заключен,
кандальной речью замелькал
когда-то дамский шаг,
как мы, ты загнанно мигал,
как мы, еще дышал.
Актер! Коралловый король!
Играй игрушечную роль!
На нарах ублажай и зли
библейских блох, Уайльд.
Ведь каждый человек земли
Уайльдов убивал.
Не государство и не век,
не полицейский идеал,
а каждый честный человек
Уайльдов убивал.
Кто мало-мальски, но маляр,
читал художнику мораль.