Я суб-
лимирую обман,
я соб-
людаю ритуалы!
Лишь парус мой, как барабан,
там,
за кулисами,
рыдает…
3
Не дай мне бог сиять везде
до дней последних донца.
Дай мне сиять на высоте,
не превращаясь в солнце.
Дай между небом и землей
не выйти на орбиту.
А если доброе — во зло,
а за добро — обиду,
за всю мою большую скорбь
дай мне во всем сиянье
непредусмотренный восход,
или солнцестоянье.
Не дай весны на полюсах,
и да не предварятся
бесчисленные паруса —
мои протуберанцы.
4
Латинский парус!
Ни души
в твоем, мятежник, океане.
А надо жить.
И надо жить,
надежды в бездну окуная.
В сомнамбулическом пылу
сомнений,
оглянись, художник:
где океан?
Болотный пруд,
насыщенный трудом удобным.
Тебе — безлюдье,
ты — табу.
В существованье нашем нищем
ты ищешь рубежей?
ты бурь
в болоте инфузорий ищешь?
Твой парус!
Что ты знал о нем?
В существованье нищем нашем,
в гниенье медленном амеб
твой парус сказочен и страшен.
Цыгане
1
По бессарабии двора
цыгане вечные кочуют.
Они сегодня — та-ра-ра —
у нас нечаянно ночуют.
Шатров у них в помине нет.
Костры у них малы, как свечи.
Они укладывают в снег
детей на войлочные вещи.
Где гам? Элегии фанфар?
Легенды? Молнии? Ва-банки?
Одна семья. Один фонарь.
И, как фанерная, собака.
На дне стеклянной темноты
лежит Земфира и не дышит.
С кем вы, принцесса нищеты,
лежите? Вас Алеко ищет.
Ему ни драки, ни вина.
Он констатирует уныло:
— Моя Земфира неверна
ввиду того, что изменила.
Кукуй, Алеко, не кукуй,
а так-то, этаким манером,
а изменила на снегу
с неглупым милиционером.
Ты их тихонечко нашел,
под шубой оба полуголы, —
ты не жонглировал ножом,
ты их сердца сжигал глаголом!
Ты объективно объяснил,
ты деликатен был без лести,
Земфиру ты не обвинил,
милиционер рыдал, как лебедь.
2
По бессарабии двора
цыгане и не кочевали.
Потомки Будды, или Ра,
они у нас не ночевали.
Наш двор, как двор, как дважды два —
полуподвальные пенаты,
а на дворе у нас трава,
а на траве дрова, понятно.
Мы исполнительно живем,
и результат — не жизнь, а праздник!
Живем себе и хлеб жуем.
Прекрасно все. И мы — прекрасны!
Мы все трудящиеся львы.
Одни цыгане — тунеядцы.
Идеология любви,
естественно, им непонятна.
Земфира, ты — Наполеон,
с рапирой через мост Аркольский!
В тебя любой из нас влюблен —
и человек, и алкоголик.
Но мы чужих не грабим губ,
нам труд и подвиг — долей львиной!
Мы не изменим на снегу
себе, отечеству, любимой!
А тот милиционер, а тот
милиционер тот знаменитый,
он — аномалия.
И то —
он изменил,
но извинился.
3
Играй, гитара!
Пой, цыган!
Журчите, струны, как цикады!
Все наши женщины — обман.
Их поцелуи — как цитаты.
Они участвуют всерьез
в строительстве семей,
все меньше
цыганских глаз,
цыганских слез,
цыганской музыки и женщин.
И я один. В моей груди
звучат цыганские молитвы.
Да семиструнные дожди
дрожат за окнами моими.
Фауст и Венера
Имеет место мнение