Младенцы, как протуберанцы
пылают!
Лопают моржами!
Младенцы — вегетарианцы
растут, и крепнут, и мужают!
Еще неделя —
и на лодке
моторной
плавают, как в люльке.
______
О, возрожденные народы,
вам не нарадуются люди!
4
Но я увлекся рисованьем
сюжета,
чуть не позабыв,
как пожилая дочь саами
тянула песенный мотив.
Песня, которая называется
«Не пой»
На Севере, на Севере,
а это далеко,
развеселились семеро
красивых рыбаков.
У них к веселым песенкам
был редкостный талант.
Ах, песенки! Ах, пеночки!
Невыполненный план!
Их увлекала музыка,
а не улов сельдей.
От Мурманска до Мурманска
ходили по семь дней.
Они ходили без руля.
Один из них — грузин
свой нос, как руль, употреблял,
в пучину погрузив!
Они придумали уже
такие паруса!
свои четырнадцать ушей
на мачту привязав!
Морские волки! Демоны!
Греми, гармошка — грусть!
И прыгали все девочки,
как брызги, к ним на грудь!
На Севере, на Севере,
а это далеко,
пошли ко дну на сейнере
пошли ко дну все семеро
красивых рыбаков.
Когда красавцы выплыли, —
похоронил их порт…
Вывод:
пока ты план не выполнил —
не пой!
Фонтан слез
Бахчисарай! Твой храбрый хан
в одно мгновенье обесценил
монеты римлян и армян
и инструменты Авиценны,
он прибивал славян к столбу
гвоздями белыми Дамаска.
Отнюдь не мнительный Стамбул
молился узкоглазой маске.
Бахчисарай!
Твой хан Гирей
коварно и кроваво правил.
Менял внимательно гарем
и слезы на металлы плавил.
Все — мало. Только власть любил.
Всех юношей страны для страху
убить задумал
и убил;
оставив евнухов и стражу.
Под ритуальный лай муллы
взлетали сабли ястребами,
мигала кровь, как солнце мглы;
младенцев сабли истребляли.
Прошло еще двенадцать зим.
Двенадцать лун ушло в преданье.
Хан постарел. Татарский Крым
жирел оружьем и плодами.
Мурзы облюбовали быт.
Чиновники чины ловили.
Рабы работали;
рабы
обычай и бичи любили.
Прошло еще немало зла…
Хан правил пир в стеклянных залах,
и к хану женщина пришла;
она пришла
и так сказала:
— Тебя никто не мог любить.
А я одна тебя любила.
А нужно было бы убить.
Прости меня, что не убила.
Повелевал ты, но — Аллах! —
легко повелевать слезами.
Я много лет таила страх;
Я умираю,
и сказала.
Она была бела, как бред,
как струйка бедная.
Не знали
ни имени ее, ни лет;
ее в гареме не назвали.
Сам хан лекарствами поил.
Мурзы мигали:
не возможно!
старик наложницу любил,
которую не знал на ложе.
Она в субботу умерла.
Приплыл ясак. Носили яства.
Неслось на яликах «ура!»
Задумчив был Гирей и ясен.
Он слуг судил — не осудил.
(Молчали эшафоты Крыма.)
Наложниц не освободил,
но и не пользовался ими.
Он совершил обряды сам,
сам в саван завернул, шатаясь,
надгробный камень сам тесал;
тесал,
а евнухи шептались.
Он положил под камень клад,
и не было богаче клада,
он вырезал на камне глаз,
и слезы падали из глаза.
Аллах, — сказал он, — больше звезд
в моей судьбе уже не светит.
Да буду я фонтаном слез!
— Да будешь! — так Аллах ответил.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .