Когда узнал Бахчисарай,
татары мысли развивали,
к утру утих собачий лай,
все
очаги разогревали.
Торговец стриг своих овец.
У тиглей хлопотал кузнец.
Жемчуголов ловил свой перл.
Рабы свою баржу смолили.
Лишь муэдзин молитву пел
и поздравлял татар с молитвой.
Два стихотворения в Михайловском
1
«Где готические ели…»
Где готические ели,
цепи храбрые хвои,
путешествуют по елям
дятлы в мантиях Востока.
Там живут живые шишки
в деревянных париках,
размышляет о дожде
белый гриб-Сократ.
Саблезубые собаки
бегают и лают,
поднимаются у зайцев
царские усы.
По холмам — холодным храмам,
как монахини, вороны
механические ходят
и вздыхают…
И когда замерзла клюква,
и тогда взлетели листья.
О, Летучие Голландцы!
распугали птиц.
Разворачивают парус
журавли — матросы неба,
улетают, улетают
на воздушных кораблях.
2. Пушкин в Михайловском
Улетели птицы и листья.
Небеса — водяные знаки.
По стеклянной теплице ходит
цапля в белом, как дева в белом.
Однозвучен огонь.
Мигают
многоглазые канделябры.
Ты один. В деревянном доме
деревянная тишина.
Улетели пчелы и утки.
В небесах невидимки-бесы.
А вчера уползли улитки
в сердцевину земного шара.
Ты один в деревянном мире.
Черной молнией по бумаге
пробегает перо воронье,
и чернеют черновики.
Пчелы в ульях, улитки в недрах.
И у птиц опадают крылья.
Перелетные птицы, где вы?
Опустели улицы неба.
За стеклянной решеткой ходит
цапля в белых, как бал, одеждах,
чертит клювом на мглистых стеклах
водяные знаки свои.
Фрагменты
Уснули улицы — кварталы
столичной службы и труда.
Скульптуры конные — кентавры,
и воздух в звездах, как вода.
И воздух в звездах, и скульптуры
абстрактных маршалов,
матрон.
И человек с лицом Сатурна
спит на решетке у метро.
На узких улицах монахи
в туннелях из машин снуют.
На малолюдном Монпарнасе
нам мандарины продают.
Стоит Бальзак на расстоянье
(не мрамор, — а мечта и мощь!).
Все восемь тысяч ресторанов
обслуживают нашу ночь.
На площади Пигаль салоны:
там страсти тайные, и там…
А птицы падают, как слезы,
на Нотр-Дам,
на Нотр-Дам!
Куда ведете вы меня, Вергилий.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я не кричал ни «СОС», ни «МАМА»!
Судьба судьбой — сама собой.
Я — заблудился.
На Монмартре
белел чудовищный собор,
слепая ваза византийства
(кто им Париж короновал?),
как белый ворон, как вития,
мои молитвы колдовал
не
мой собор.
Меня мутило
(мир — в электрическом огне!).
Куда вели меня, мой тихий?
Вы знаете язык. — Я — нем!
Я нем, как номер на витрине,
а на Монмартре их — мильон!
Куда вели меня, Вергилий?
В какой Париж?
В бреду моем
кто мне забрезжит? Где вы, спутник?
Вергилий в Лувре. Он без сил.
Он перед истинным искусством
устало трогает усы.
Туристы — статуи валькирий —
на цыпочках шли на Монмартр…
Я видел — вы ушли, Вергилий,
большой и пасмурный, в туман…
И выбегали манекены.
О рукоплещущий гарем!
О элегантные макеты
с телами нежными, как крем!
У этих дам краснели губы
смородиною сентября,
торжественно звучали зубы,
как клавиши из серебра!