Плыви, наш корабль, плыви,
плывем, товарищ,
такая тоска — туман,
страна немая,
вся наша судьба — туман,
как мрамор, белый,
где не было ничего,
что не бывало.
Уже не слышит ухо эха
потусторонних песен птиц,
и вороны и воробьи
и улетели и уснули,
уже большие звезды неба
иллюминировали ели,
как новогодние игрушки,
они висели на ветвях,
а маленькие звезды леса,
а светлячки за светлячками
мигали, как огни огромных
и вымышленных государств,
где в темноте, как циферблаты,
фосфоресцировали очи
обыкновенной птицы филин,
где гусеницы, как легенды,
распространялись по деревьям,
где на фундаментах стояли
капитолийские деревья,
как статуи из серебра,
где бабочки на белых крыльях
играли, как на белых арфах,
где в молодых созвездьях ягод
ежеминутно развивались
молекулы живых существ,
где белокаменные храмы
грибов
стояли с куполами
из драгоценного металла,
где так мультипликационно
шли на вечернюю молитву
малюсенькие муравьи,
где над молитвой муравьиной
смеялся спичечный кузнечик,
но голос у него был мал,
увы,
совсем не музыкален.
«Бессолнечные полутени…»
Бессолнечные полутени.
В последний раз последний лист
не улетает в понедельник.
Вечерний воздух студенист.
Мы незнакомы. Я не знаю
ты творчество какой травы,
какие письменные знаки
и путешествия твои
какие нам сулили суммы?
Все взвесили весовщики.
В лесу безвременье и сумрак,
а мы с тобой — временщики.
И пусть. И знаем все: впустую
учить старательный статут,
что существа лишь существуют
и что растения растут,
что бедный бред — стихотворенья,
что месяц — маска сентября,
что — деревянные деревья
не статуи из серебра,
что, сколько сам ни балансируй
в бастилиях своих сомнений,
лес бессловесен и бессилен
и совершенно современен.
И ты, и ты, моя Латона,
протягиваешь в холода
пятиконечные ладони,
и им, как листьям, улетать…
«Разлука звериного лая со страхом совиным…»
Разлука звериного лая со страхом совиным,
разлука рассвета со звездами в красной воде,
ты, память моя, —
ты разлука
цепей с целым царством — рабовладением сна.
Когда опустеют все тюрьмы последнего сердца,
тогда ты поймешь:
мир прекрасен одними скорбями скорбей,
не узник тоскует в тюрьме —
это тюрьмы тоскуют в разлуке,
и смерть это вовсе не смерть,
а разлука со смертью своей.
Спасибо.
За все фонари, за дожди нефтяные, ночные…
«Ты уходишь…»
Ты уходишь,
как уходят в небо звезды,
заблудившиеся дети рассвета,
ты уходишь, как уходят в небо
на кораблики похожие птицы.
Что вам в небе.
Наша мгла сильнее снега.
Наше солнце
навсегда слабее сердца.
А кораблик
журавля на самом деле
небольшое
птичье перышко — не больше.
Ты уходишь.
Отпускаю, потому что
опустели
сентябри моими журавлями.
До свиданья.
До бессонных сновидений.
До рассвета,
заблудившегося в мире.
«Уменьшаясь, плыли птицы…»
Уменьшаясь, плыли птицы
маленькими лепестками,
поднебесными телами…
Таял воздух голубой.
Было солнечно и страшно.
Надо мною белый голубь,
как корабль с куполами,
не шатаясь, проплывал.
Где твоя команда, птица?
капитан и приключенья?
ты куда плывешь? в какие
иноземные миры?
Небо таяло и гасло.
Вся вселенная темнела.
Только белый голубь в небе
и не таял и не гас.
Над бессонной тьмой вселенной,
над вселенной сновидений
он сиял совсем спокойно —
шестикрылая звезда.