И он сотворил!
Механическим жестом он откинул шторку детской коляски.
Я посмотрел в коляску — и в ужасе онемел:
ТАМ БЫЛ Я.
В той коляске, в пещерке из пластмассовой протоплазмы,
лежал я.
Лежал маленький, беленький трупик,
как еврейская куколка,
с ногами моими: даже ноги одна чуть потоньше другой,
и с волосками на голеньком тельце.
И старик еще извинился:
— Извините, ну и ну, у покойников сверхъестественно быстро
отрастают волосы и ногти. Я — сейчас.
И большими медицинскими щипцами
он стал откусывать ногти у маленького меня.
Трупик лежал на пьедестальчике,
в изголовье меня проблескивала свечечка
и был микрофончик.
Старец работал и щебетал, человеческий воробей.
Он пояснял:
— Это бессмертье твое, стихотворец.
Вот твой пьедестал,
твой вечный огонь
и микрофон для общенья с культурным миром.
— Что я сделал? —
сказал я, еле-еле переводя дыханье.
— Смешной человек!
Что он сделал?
Как и все — жил и умер, — вот и всё, что ты сделал.
— Но…
— Но-но-но… — посочувствовал страшный старик, —
если ты будешь перечислять все свои «но»,
то тебе некогда будет использовать свой красноречивый
язык для остального.
Рассветало.
Деревья дрожали, как водяные фонтаны.
Я кричал ему:
— Ты, самодеятельное божество!
В жизни, в которой я жил, — не было жизни!
Выдумка ваша с детской коляской — литературный прием!
Как я жил, что я сделал, но не ты, попугай, это я современность
свою сочинил.
— Как ты жил, что ты сделал… — бубнил сумасшедший, —
как и все: жил и умер, вот и всё, что ты сделал и что
сочинил.
Я оглянулся.
Он опустился по-стариковски.
И старик как старик, и глаза у него как глаза, и старик водянист,
и рассвет водянист, и глаза у него водянисты.
Он сидел на скамейке, философ.
Во рту у него, как роза в аквариуме, плавал язык,
там стояло два зуба — два оловянных солдатика.
По волосатым рукам его ползали вены, как голубые черви.
— Я ушел! — закричал я. — Будь ты проклят, сангвиник!
Но старик попросил:
— Не уходи!
— Что еще? Как так: «не уходи»?
Он поправился:
— Уходи, но бутылку не уноси.
Я хохотал:
— Ты — Творец? Сотвори себе, жокер, бутылку!
— Творец творцом, а жить-то надо,
а бутылка стоит двенадцать копеек…
По ночам этот бедняга путешествовал с детской коляской
и в нее собирал бутылки. У него был карманный фонарик.
Я смеялся:
— Но это кубинский коньяк.
А не наши бутылки, даже кубинские, не принимают!
— Не принимают, — опечалился старец.
— На — двенадцать рублей! За такой балаган!
— Нет, пускай уж двенадцать копеек, но за бутылку.
А подаяния я не беру. Как-никак — а советский пенсионер.
Спасибо вам за хорошее отношенье.
Все иллюзии в прошлом.
Теперь перед вами — прекрасный действительный мир…
3
А действительный мир был действительно до умопомраченья прекрасен.
Достоевские девочки бегали по аллеям
в тренировочных трикотажных костюмах.
Они не созрели для нравственности,
но для гарема созрели вполне.
По этажам опускались бездыханные тени солнца.
Пьяницы шли параллельно
и делали параллельные повороти неописуемой красоты.
На остановках стояли трудящиеся со столетними лицами.
Энтузиасты бросались в автобусы, как дельфины.
По всем улицам, да и по всей вселенной
бегала одна и та же собачонка.
Собственные уши били ее по морде.
Она искала хозяина.
Но хозяина или вовсе не было, или он пропал.
У пивного ларька параллельные пьяницы сели.
И, не в силах донести до губы пивную кружку,
они с большим тактом рассказали друг другу
о трагической гибели летчика-космонавта Комарова
и сказали еще, что скорбит вся страна, и — зарыдали.
А потом все же выпили пиво и ушли в неизвестность,
неописуемые близнецы…