— Господи, Боже! —
подумал я с изумленьем, —
Как жизнелюбивы твари твои!
7
И Валерик энтузиаст. Но с уголовным уклоном.
Помимо вечерней школы и катушечной фабрики, он —
командир оперативных отрядов.
Я никогда не подозревал, что это за наважденье.
Это нечто вроде «народной дружины», но помоложе.
Я рассказывал истины о искусстве,
Валерик слушал машинально, а потом вспоминал о своем:
— По ночам в Сестрорецке мы устраивали засады.
Знаешь, белые ночи, кусты, красота, море — нежность,
у птиц — замогильные звуки получаются,
и совсем ни звездочки, ни фонаря, и бутылочный воздух.
Мы в кустах.
Мы бледны и готовы.
На песке появляется пара.
Но они не решаются на преступление на песке.
Они раздеваются и уходят в Балтийское море,
куда-то туда, в глубину, как будто купаться.
Мы-то знаем: нет, не купаться.
И с напряженными нервами мы ожидаем.
И — а как же! — они погружаются в воду, где подальше, по
пояс,
и начинается то, ну, ты сам понимаешь, что может начаться
между
парнем и девкой, если тот и другая совсем не
имеют хаты, а уходят развратничать в море!
Ты понимаешь мои намеки?
— Я-то понимаю, а ты?
— И я. Мы приносим обществу пользу, и двойную:
мы спасаем свое поколенье от разврата и от простуды в воде.
— Это трогательно.
Как же вы из прекрасного далека распознаете их действо?
— Очень просто.
Во-первых: на лицах у них красными линиями написано
вожделенье,
во-вторых: нам выдают бинокли. Специально.
Но бывает, — вздохнул мой Валерик, — очень трудно их
уличить.
Хитрецы уходят под воду и на дне совершают все свои
отрицательные
процедуры, ныряя по нескольку раз.
Пока добежим — уже оба довольны, и есть оправданье —
ныряли.
В таком случае лица у них невинны, как небо.
Ничего не поделаешь. Поматеришься — а ночь пропала.
И ни тебе благодарности от начальника отделения,
ни премии к празднику Первого мая.
— Ну, а с теми, кто пойман?
Валерик задумался.
Бюст его на больничной койке был копией бюста Родена
«Мыслитель».
— Ты бы видел, как мы галантны.
Вынимаем отличный оперативный билетик,
после парню бьем морду, чтобы морда побита была хорошо, но
бесследно,
ну, а девку, естественно, в общем, стыдим:
пусть чуть-чуть пробежится, пусть нам будет смешно!
И того и другую, пошептавшись, штрафуем потом в отделенье.
Ты не знаешь, — спросил он с непосредственностью, достойной
всяческого восхищенья:
почему это — в наше-то время — так развит разврат?
— У кого?
— Да у них. Вот у этих, как сказал бы Гюго, тружеников моря?
— Потому что вы все — восемнадцатилетняя сволочь.
О Валерик, то, что ты называешь «разврат», — он развит у вас,
не у них.
Была у тебя хоть какая-нибудь плохонькая девица?
— Этого еще не хватало.
— А теперь расскажи мне, что ты чувствуешь, ангел небесный,
наблюдая в бинокли, что делают эти двое? То же, что и они?
Не так ли?
Он покраснел.
— А в ночи, свободные от дежурства, что ты делаешь, Аполлон,
сам с собой?
То же, что и они, но в одиночку, не так ли? Под одеялом?
Он совсем раскраснелся.
— Вот видишь.
Потому что вы все — ублюдки милиционерской морали.
Дивные девки,
обожествляя солнечную современность,
лежат на пустынных пляжах вселенной, как сливочное эскимо
в шоколаде.