Слесарь с бородкой, как боцман британского флота,
энциклопедист, он декламирует микроцитату
из Малой Советской Энциклопедии:
«Трезвенники —
типичное сектантское движение мелкой буржуазии,
разоренной конкуренцией крупного капитала.
К советской власти трезвенники относятся недружелюбно.
Район распространения трезвенников
главным образом
Ленинград и Москва».
Так МСЭ писала в тридцатом году.
Сейчас же у нас естественные успехи —
трезвенники ликвидированы как в Ленинграде, так и в Москве.
Слесарь в такой тюбетейке, расписанной по рисункам Миро,
бегал, как карусельщик.
Классик, он бегал с бульдогом Чангом (Бунин, новелла),
любитель лингвистики Хлебникова,
он обучал палиндромам собаку, и пес палиндромы глаголил.
— Чанг, ну, пожалуйста, мальчик, скажи вопросительный
палиндром:
«УДАВ ЛИ ЖИЛ В АДУ»,
и пес говорил.
И все остальные рукоплескали.
Так сатанели они у ларька,
а над ними немело время,
и ноябрьские листья мелькали, как солнечные значки,
и, как многомильонные луны, вспыхивали облака.
Повсюду висели живые фиолетовые фонари.
3
На Фонтанке играли фонтаны.
Это на дне Фонтанки в зубоврачебном кресле сидел, как
базилевс,
иллюзионист и жонглировал струями из брандспойтов.
Миллионы плакатов висели, как красные геометрические
фигуры
(на всех плакатах мы написали одни и те же юбилейные
силлогизмы).
После — пушки стреляли.
В сиреневом небе небожители-птицы трепетали (мои испуганные
мотыльки!).
Говорят, птицы плачут.
Но мало ли что еще говорят.
В милицейских машинах, как в кукольном театре,
сидели младшие лейтенанты.
Ленинградцы стекались на Марсово поле.
Там был Реквием павшим.
Но в окрестностях Марсова поля
на апокалиптических баррикадах
из автобусов и современных автомобилей
симметрично стояли батальоны милиционеров,
это, оказывается, был их заслуженный праздник,
и они никого не пускали.
Пропускали по пропускам.
Реквием был особо секретный.
Радио радиовещало «Интернационал».
Еще радио радиовещало,
что на Марсовом поле присутствуют лучшие люди.
На пустынных пространствах Марсова поля
присутствовали, действительно, лучшие люди, соль соли страны,
вот они:
колонны милиционеров,
курсанты военных училищ,
офицеры с золотыми ремнями,
представители Марокканской,
Мексиканской,
Французской
и — дай бог памяти — кажется,
Гвадалквивирской Коммунистических партий,
и еще остальные консулы Ленинграда.
Никому не известно,
как узнали, кто есть в Ленинграде ЛУЧШИЕ ЛЮДИ,
а я знаю:
для чего существует регулярная рентгеноскопия?
Это делается для того, чтобы из трех поколений
окончательно выяснить, у кого же самое большое сердце,
то есть, по несомненным данным рентгеновских снимков,
наши комиссии выбрали САМЫХ СЕРДЕЧНЫХ —
и выдали им пропуска.
Их было меньше нескольких тысяч, ЛУЧШИХ ЛЮДЕЙ,
в городе с населением в четыре с чем-то мильона,
следовательно, остальные были не только намного хуже,
но не шли ни в какое сравнение с ними —
идолы нравственного инфаркта,
идеологические калеки.
На всякую формулу есть антиформула.
На всякую логику есть антилогика.
Поэтому я не люблю обобщений.
Мой прием — лишь метафора. Я их запомнил три.
Как в пасмурном воздухе возвышались трупы Ростральных
колонн
и метались над ними, как волосы ведьм средневековья,
горящие волосы газа,
трагические, как сигналы бедствий.
Как на темени ангела на Петропавловском шпиле
двое влюбленных стояли в серебряных шлемах,
они почему-то не обнимались, хотя позволяло пространство,
они целовались, но не как люди, а как бокалы: чокаясь головами.
Как на стене Петропавловской крепости (а стена циклопической
кладки)
факелы — мимо! (а факелы только горели, как хвосты скаковых
лошадей на железных шампурах)
в факельных искрах бежала худышка-девушка в белой майке
(Господи! как она одиноко бежала, как окровавленный
аистенок!).
Что ей пригрезилось в пьяном бреду? охота на птиц?