«Вот было веселье…»
Вот было веселье
(толпа — протоплазма!) —
вчера во вселенной
был ад или праздник.
Какой-то уродец
какого-то класса
каким-то народам
по радио клялся.
Народы замерзли,
туда и обратно
несли зынамены
и тыранспаранты.
По счастью шабаша
(фанфары — фальцетом!)
плясали на башнях
пятьсот полицейских.
Я, пьяный и красный
(глаза — Саваофа!),
шатался по кассам
и по стадионам:
«Мир, Равенство, Братство!» —
кабацкое племя,
кабацкое блядство,
кабацкое время!
Я страшно согрелся.
На лестнице гнусной
светил сигареткой…
Потом я очнулся.
Где вина? Где донны?
Где я? Неизвестно.
Две звездочки только,
два глаза небесных.
И не было Феба
и радиоарий.
По нежному небу
летал пьяный ангел.
Простор предрассветный.
На крыльях по лампе.
Летал он, предсмертный,
и, может быть, плакал.
А может быть, может,
над нашими льдами
душа моя тоже
летает, летает…
А может, из странствий
я так возвращался,
а может, в пространстве
я так воскрешался.
«О, призывайте…»
О, призывайте,
призы давайте,
о, признавайте,
не признавайте.
Ведь не во мне же,
мой жребий брошен,
мне нужно меньше,
чем птице прошлой.
И в ваши ночи,
и в ваши нови
из всех виновных
я всех виновней.
Какие цели?
За чью свободу?
Лишь ложь и цепи
нужны народу.
Какие судьбы
я развиваю?
Святые струны
я — разрываю!
Судьбе коварства,
суду без Бога
и веку Вакха
отмстим безмолвьем.
«Мой ангел уснул (зачем прилетел?)…»
Мой ангел уснул (зачем прилетел?).
Он спал. Он хорошего только хотел.
Он с крыльями спал и лирой.
А лира была лишней.
Он завтра проснется: «Простор, прояснись!
Небесными мастерами
спускается солнце!»
Солнце… Проснись,
мой ангел, мой марсианин.
Здесь в каменных комнатах (о, улетай!)
с любовью (тяжелая тема!)
лежало у полумужского лица
лицо полуженского тела.
Уснули кварталы (такая тюрьма!).
На улицах лишь пустота или тьма.
И что ни окошко — флюгер.
И фонари — что фрукты.
Своя современность. И не мечтай.
Она — одна — современность.
Проснись, улыбнись и улетай,
и улетай — все время!
«На светлых стеклах февраля…»
На светлых стеклах февраля
блеск солнца замерцал.
У фонаря, у фонаря
мой ангел замерзал.
О, ни двора и ни кола!
Он в небесах устал.
Совсем сломались два крыла,
и он уже упал.
Во всей вселенной был бедлам.
Работали рабы.
Лишь лира лишняя была,
и он ее разбил.
А мог бы получить полет
в прекрасных небесах.
Сначала он разбил ее,
потом разбился сам.
Рассвет фигуры февраля
в пространство удалял.
У фонаря, у фонаря
мой ангел умирал.
Лишь бог божился: «Надо жить!»
(Он, публика, умна!)
О, ни дыханья, ни души
на улицах у нас.
Ни бог страниц не написал
ни о добре, ни зле,
ни ненависти к небесам
и ни любви к земле.
Оттаивали огоньки
по спальням для спанья.
В теснинах страха и тоски
все спали. Спал и я.
Какой-то ангел (всем на смех!)
у фонаря сгорел.
Я спал, как все. Как все, во сне
я смерть — свою — смотрел.