Все, что вдохнуло раз, — творенье Геи.
Я — лишь Дедал. И никакой не гений.
И никакого нимба надо мной.
Я только древний раб труда и скорби,
искусство — икс, не найденный искомый,
и бьются насмерть гений и законы…
И никому бессмертья не дано.
1
«На небеса взошла Луна…»
На небеса взошла Луна.
Она была освещена.
А где-то, страстен, храбр и юн,
к Луне летел какой-то Лун.
Не освещенный, не блистал.
Он лишь летал по небесам.
Сойдутся ли: небес канон —
она и невидимка — он?
2
«Там кто-то ласточкой мелькнул…»
Там кто-то ласточкой мелькнул.
Там кто-то молнией мигнул.
Кузнечик плачет (все во сне!).
И воет ворон в вышине.
Чей голос? Голосит звезда
или кукушка без гнезда?
Овчарня — овцам. Совам — сук.
Когтям — тайник. Копытам — стук.
Ах, вол и волк! Свободе — плен.
Льду — лед. А тлену — тлен и тлен.
И за слезу в последний час
как семь потов — в семь смертных чаш
3
«И вот — кристаллики комет…»
И вот — кристаллики комет…
Кому повем, кому повем,
не злой, не звонкий я, поэт,
и зло и звон моих поэм?
Иду под пылью и дождем,
как все — с сумою и клюкой,
ничто не жжет, никто не ждет,
я лишь ничей и никакой.
Нет, я легенд не собирал,
я невидимка, а не сфинкс,
я ничего не сочинял,
Эллада, спи, Эллада, спи.
Спи, родина, и спи, страна,
все эти битвы бытия,
сама собой сочинена,
ты сочинила, а не я.
Что на коне, что на осле,
мне все едино — мир и миг,
и что я слеп или не слеп,
и что я миф или не миф.
Мой лес, в котором столько роз
и ветер вьется,
плывут кораблики стрекоз,
трепещут весла!
О соловьиный перелив,
совиный хохот!..
Лишь человечки в лес пришли,
мой лес обобран.
Какой капели пестрота,
ковыль-травинки!
Мой лес — в поломанных крестах,
и ни тропинки.
Висели шишки на весу,
вы оборвали,
он сам отдался вам на суд,
вы — обобрали.
Еще храбрится и хранит
мои мгновенья,
мои хрусталики хвои,
мой муравейник.
Над кутерьмою тьма легла,
да и легла ли?
Не говори — любовь лгала,
мы сами лгали.
Вверху, по пропасти, плывут
кружочки-звезды.
И, если позову «ау» —
не отзовется.
В лесу шумели комары,
о комарилья!
Не говори, не говори,
не говори мне!
Мой лес, в котором мед и яд,
ежи, улитки,
в котором карлики и я
уже убиты.
Стой, сердце, стой! не бейся и не бейся!
Ты, лира, не листай свои страницы.
Наш алфавит остановись на «альфа».
Что я имела или не имела, —
кому какое… В общем, вот и все.
Путь прост, о Боже. Прост лишь потому,
что просто путь — беспутье. Кое-где
какие-то тропинки кое-как
и кем-то перепутаны, — плетутся…
Вон — толпы. Это пахари. И — пашут.
За ними — толпы. Сеятели. Сеют.
Телеги. Лошади. Волы. Рассвет.
И солнце с красной пляской на оралах.
Что ж — рассвело! Пора перековать
на что — увы, еще не знаю — сердце,
а лиру — знаю: лиру — на орало.
«Встань и иди!» И встану, и пойду
без устали туда. И без усилий
сольюсь: плечом к плечу, след в след.
Мы пашем пашню! Сеем семена!
Ждем урожая! Уже и урожай!
Хлеб наш насущный даждь нам днесь, Творец…
«Как Израиль был испепелен и пленен…»
Как Израиль был испепелен и пленен,
стал рабом твоим, Вавилон.
И, колени склонив, государства отцы
победителям даровали дворцы.
Как трудящемуся независимый труд:
плуг, топор, и лопата… и кнут.