Хочешь, не хочешь —
тебя сотворят.
Тикай потихоньку,
а лошади стоят.
Ни в прошлом и ни в завтра
ни на волосок.
Три мордами на запад,
одна — на восток.
Обитают люди,
властвуют, свистят,
слезками льются, —
а лошади стоят.
Колесницы-войны,
конюшни-огни,
ипподромы-вопли
совсем не для них.
Страница бумаги —
копыта и степь!
Никто их не поймает,
не посадит на цепь.
Звоночек незабудки,
свистулька соловья,
миллионы — бьются!
А лошади стоят.
О, во всем мире
золота и зла
их, моих, четыре —
девичьи тела,
нежные ноздри…
Лошади стоят:
в черные ночи
белые друзья.
Никуда не деться,
не важно уже…
Белое детство
моих чертежей!
«„Искусство — святыня…»
«Я — это мы».
«Искусство — святыня для дураков»,
распятью — расплата,
художник — и Цезарь, и Рубикон
любви и разврата,
атлет и аскет, наперсник и враг,
смертям — аллилуйя!
он Каин, он камень у райских врат,
плевок с поцелуем,
он мать и блудница, мастер мужчин
и женского жеста,
порфироносец и простолюдин,
насильник и жертва,
ладан и яд, амброзия, слизь,
он — истина, месса,
микроб и звезда, скрипка и свист,
гримаса Гермеса,
он плеть и рубец, орало мечей,
о клоун мучений!
палач и паломник, для пули мишень
и пуля в мишени,
лавр и терновник, Сизиф и Вулкан,
вакханка геенны,
в нем нежно и страстно сплелись на века
злодейство и гений!
И, если на землю падут топоры,
Суд Первый — Последний,
и станут пред Богом дворцы и дворы,
престолы, постели,
святыня и ересь, правда и спесь,
причастья позора…
— Ты кто? — спросит Бог. Он ответит: — Я — есть.
А вы — поползете,
наивны, невинны, отнюдь не новы, —
лишь толпы и толпы.
Виновен — лишь он. Он — не выйдет! — не вы! —
Он — есть, сам, и только.
«Ты, близлежащий женщина…»
Ты, близлежащий женщина, ты враг
ближайший. Ты моя окаменелость.
Ау, мой милый! всесторонних благ!
и в «до свиданья» веточку омелы.
За ласки тел, целуемых впотьмах,
за лапки лис, за журавлиный лепет,
за балаганы слез, бубновый крах,
иллюзии твои, притворный трепет, —
ay, мой мститель, мастер мук, —
ау, все наши Антарктиды и Сахары, —
ау! листаю новую главу,
и новым ядом — новые стаканы.
За ладан лжи, за олимпийский стикс,
за Ватерлоо, за отмену хартий,
за молнии в меня, — о отступись!
Оставь меня. Все хорошо, и — хватит.
Змеиный звон! за землю всех невест
моих и не моих еще, — пью чашу,
цикуту слез. Я не боюсь небес,
их гнев — лишь ласка ненависти нашей.
Униженный, и в ужасе с утра,
как скоморох на жердочке оваций,
о отступись! Еще дрожит струна,
не дай и ей, последней, оборваться.
Пью чашу зла, и пью и днесь и впредь
веленье кары и волненье рока.
Мы в жизни не сумели умереть,
жить в смерти — сверхъестественная роскошь.
Литературное
Сверчок — не пел. Свеча-сердечко
не золотилась. Не дремал
камин. В камзолах не сидели
ни Оскар Вайльд, ни Дориан
у зеркала. Цвели татары
в тысячелетьях наших льдин.
Ходили ходики тиктаком,
как Гофман в детский ад ходил
с Флейтистом. (Крысы и младенцы!)
За плугом Лев не ползал по
Толстому. Было мало денег,
и я не пил с Эдгаром По,
который вороном не каркал…
А капля на моем стекле
изображала только каплю,
стекающую столько лет
с окна в социализм квартала
свинцовый. Ласточка-луна
так просто время коротала,
самоубийца ли она?