Мне совы ужасы свивали.
Я пил вне истины в вине.
Пел пес не песьими словами,
не пудель Фауста и не
волчица Рима. Фаллос франка, —
выл Мопассан в ночи вовсю,
лежала с ляжками цыганка,
сплетенная по волоску
из Мериме. Не Дама, проще,
эмансипации раба,
устами уличных пророчиц
шумела баба из ребра
по телефону (мы расстались,
и я утрату утолил).
Так Гоголь к мертвецу-русалке
ходил — любил… потом творил.
Творю. Мой дом — не крепость, — хутор
в столице. Лорд, где ваша трость,
хромец-певец?.. И было худо.
Не шел ни Каменный, ни гость
ко мне. Над буквами-значками
с лицом, как Бог-Иуда — ниц,
с бесчувственнейшими зрачками
я пил. И не писал таблиц-
страниц. Я выключил электро-
светильник. К уху пятерню
спал Эпос, — этот эпилептик, —
как Достоевский — ПЕТЕРБУРГ.
Мотивы К. И. Галчинского
1. Вроцлав
Город мой первый, в котором было всё правдиво и просто.
Добрый друг-стихотворец, неслыханный в наши века двойник
Атоса.
Веселье вина, веселье до помертвенья и отрицанье насущной
пищи.
На улицах — вельветовые голоса Польши, как плоек птичий.
Таинства театров, такси предрассветного эха.
Три красных-красных гвоздики в отеле «Полонья» и… одна Эва.
Девушка детская, что ты со мной в этом подлунном?
Вот и опять объятья — не объятья и поцелуи — не поцелуи
бьются в агонии на сосцах и на устах твоих, наших…
Нужно немножко дышать, чуть-чуть, любить — не важно.
«Любишь — не любишь» — ромашка под солнцем? под лилиями
мошкара ли?
Все мы — «я», «ты», «он», «мы», «вы», «они» — все мы
кружимся в этом мифическом маскараде.
Друг мой, последний Атос или мистик с вечным воплем «торо!».
Вот и все меньше и меньше нас, мушкетеров,
утром блистающих солнечной шпагой в аудиториях сольных,
ночью — блюющих, в слезах, в декламациях бреда над
раковиной свинцовой.
Нас, маскарадников, милый, королевских капустниц,
может, уже убили, а может, еще отпустят.
Три красных-красных гвоздики в отеле «Полонья»,
ковры ледяных одеял, — моя сцена.
Простите меня, Польша, не своего не Шопена.
За тридцать дней — тридцать бессонниц и жалких от сна
восстаний,
тридцать истерик над раковиной свинцовой — и ни вопросов,
ни воспоминаний.
Дождь. Это бог шевелит миллионами пальцев,
это зонтики разноплеменные
кружатся. Это
мир миллионов
и… одна Эва.
2. Певица
Бедный ребенок с лицом алкоголика
в платье чугунного серебра,
как ты жонглировала ладонями
в зале, где люди, как фрукты в корзинах,
фрукты в соломенных воротничках!..
3. Колыбельная колыбели
На коляске, на коляске
золотой петух сияет,
у него уснули глазки,
он зевает и зевает, —
Пе-тух!
А в коляске завязались
маленькие ручки-ножки…
сны… петух… берлоги… зайцы…
сладких снов и нежной ночи, —
Дет-ка!
А по небесам над нами
ангел-ангел вверх ногами,
две луны, как два дельфина,
что за чудо, что за диво, —
Звез-ды!
4. Звезды
Расплакались звезды бельгийские:
«Ты бежал Долиной Блужданий,
летал летучей мышью,
скакал, скиф-скиталец
туманными табунами».
Расплакались звезды немецкие:
«Пел разум, а сам безумец
славил Вавилон — руина,
знак золота, а сам — без хлеба,
играл любовь на лире лая —
семь струн, как семь дней творенья,
семь стай в облаках без солнца,
семь тайных сетей в безрыбье,
семь оборотней и русалок».
Звезды-звезды над Нотр-Дам’ом
запахнули рясы монашьи,
зацепили пальцы крестами,
стояли или спали, — молились.