Лисам и ежикам — лес,
гнезда у птицы небес,
нектар
в ульях у пчел в эту тьму,
лишь почему-то ему —
негде.
Некого оповестить,
чтобы его отпустить
с лодки.
Рыбы отводят глаза,
лишь поплавок, как слеза,
льется.
В доме у нас чудеса:
чокаются на часах
гири.
Что чудеса и часы,
что человеческий сын
в мире!
Мир ни греховен, ни свят.
Свиньи молочные спят —
сфинксы.
Тает в хлеву холодок,
тёлкам в тепле хорошо
спится.
Дремлет в бутылях вино.
Завтра взовьются войной
осы.
Капает в землю зерно
и прорастает земной
осью.
Лилии ночью
Худо им,
лилиям,
хоть и не
холодно,
ходят — по горло — не ходят.
С белыми
лирами
в озере-
омуте
что-то свое хороводят.
Или же
лилии
лишь
забавляются
знаками звезд-невидимок.
Или
под ливнями
в листья
запрячутся, —
белые мышки на льдинках.
Худо им,
лилиям,
хоть и
красавицы,
а танцевать невозможно.
Рыбины
львиные —
шеи
кусают им
и пауки-многоножки.
Ветер, —
и в
плаванье!
Но их
кораблики
на якорях. Но нельзя им!
Солнце! —
но в
пламени
им не
карабкаться, —
в омуте цепью связали.
Ни путешествия,
пешие странствия,
ни поднебесье со льдами.
Лишь
утешение:
Лилия
Старшая
в небе и в волнах летает! —
ЛУНА.
«Ни чар и ни чуда…»
Ни чар и ни чуда
ни в хлебе, ни в храме,
когда просто — худо,
и над хуторами
хохочет на соек
кузнечик с усами,
хорошее солнце
уже угасает
и воздух чуть слышен,
и ангелы-гости
летучие мыши
над храмом Аглонским, —
двукрылые листья,
уродицы в ластах,
не люди, а — лица,
не птицы — крылаты,
ужасные уши,
так немо и тихо
летали, как души
небес — невидимки,
все хуже и страшно
над колоколами
падучие наши,
они кувыркались,
не крошками хлеба, —
о крови вопили
чудовища неба
на крыльях вампиры
и в листьях купались,
и смертью манили,
сливаясь губами,
с губами моими,
и было безлюдно
от тех поцелуев,
дышало безумьем
вверху полнолунье,
а в норках, с усами,
в мехах, и смешные,
крупицы сосали
мышата земные.
«Так хорошо: был стол как стол…»
Так хорошо: был стол как стол.
Я не писал. Никто не шел.
Все лучше было, — горе!
Я думал; я и не молюсь.
И тут-то в комнату мою
ворвался Белый Голубь.
Во мраке муха не взревет.
Звезда саму себя взорвет.
Лишь светлячок-электро-
сверчок! Скорее замечай:
окно открыто — залетай!..
А залетел — вот Этот.
Не с Арарата, не олив
питомец, не того, орлы
которого — у Зевса,
не ангел-оборотень, не
который письма… Не в вине
на златоблюдце — в зелень.
Я знал Его. Мне красный глаз
в кошмарах грезился не раз,
в раскрыльях — волчий палец.
Он клюв в чернильницу макал,
гримасничая, мне мигал…
Я знал Его, — Посланец.
Я знал Его. Валяй, ловец!
В конце концов, вот и конец.
Ну, Бо-жа-я коровка!
Не запрокинусь — «Боже мой!»
хирург души моей живой,
на темени — коронка.
Темнела тьма. И резеда
как пахла! Этот раздвигал
мне ребра клювом-клином.
Я лишь лежал. Немел мой мозг.
Я мог бы встать, но я не мог.
Он каркал, я — не крикнул.
И вот он сердце развязал
и душу взял… А я сказал:
«Что ж, милый, — ваша веха,
душа душой, и не бог весть,
вы — птица белая небес,
а я — Сын Человека.