И воя.
МУХИ
(историческое)
Мерзкие мухи… местный орнамент.
Может быть, мухи были орлами
в ветви варягов?
И, осененные диво-делами,
может быть, мухи были двуглавы, —
визг византийства?
Может быть, мухи в очи клевали,
конницу Киева расковали, —
с тьмою татарской?
Кровь на Малюте, кровью Малюты,
может быть, мухи сеяли Смуты, —
отрок Отрепьев?
Или же мухи в роли небесных
флагов, убийц флото-немецких
первопетровских?
Или же мухи в рясах растили
Дом Ледяной под кличкой «Россия», —
бабой Бирона?
Или они посредством «Наказа»
стали совсем бриллиантоглазы, —
флиртом Фелицы?
Или они в сибирях опали
смертью цепей о бульдике-Павле, —
отцеубийства?
Ревом гусарским в пустыне синайской
мухи махали снегом Сенатской, —
пять в Петербурге?
Может, осели (труд и тулупы!),
все, что живое — трупы и трупы, —
после в потомстве?
Всё, что под именем «многомужье»
преподносили — лишь многомушье,
блуд балалайки!
И венценосными токарями
в громе с грядущими топорами, —
наша надежда?
Сонет
Пахарь пашет пашню.
Сеятель сеет семя.
У солнца плоды плодятся.
Человек родил человека.
Креститель все это крестит.
О всё — во веки веков!
Но знай, что опять, как прежде,
в абстрактных очках и с тростью
идет по седьмой старуха
столице Земного Шара
не Млечным Путем, не Божьим…
Она убила собаку.
И вовсе ее не ищет.
А ходит и не умирает.
ТРИДЦАТЬ СЕМЬ
1973
Первое стихотворение 1973 года
В кровавых лампах оплывших окон — фигуры девок!
тела на лапах в лохмотьях елок, — о, жизни древо!
В очках все очи, сосцы — под лифчик, пупки под пряжки,
под животами пониже — листик, а дальше ляжки,
зады мы любим, они — как солнца! — а возле, возле
младые люди, и все в кальсонах, и все в волосьях,
и очень сзади, и очень спереди хвостаты:
чуть-чуть де Сады, страдальцы спермы, чуть-чуть кастраты,
им — катапульты, электро-списки, дела! девизы!
графин капусты, конфетку спирта, каркас девицы,
есть гастрономо-и-астрономио-бутылки,
есть труд и Тартар, а остальное — блюдет будильник.
В оплывших окнах — дыханье Духа! — муляж к муляжу:
и око в око и ухо в ухо и ляжка в ляжку!
Так неужели всегда так будет: бессонниц купол,
теней ущелье — театр Кабуки, кривлянье кукол?
А там — как пели? В стаканах стенки цвели кристаллы.
Крутил Коперник по небу стрелки, шумел костями.
А там — в сортирах не брезжил, таял звонок в брезенте.
Луна светилась, как золотая башка бессмертья!
Так неужели ты так и тонешь в огне огромном,
душа моя — слепой детеныш, бред эмбриона?
Песнь моя
Ой в феврале
тризна транспорта, фары аллей.