О пустяк! предоставь мне самому мой крах.
Я, прости, перестал в этой любви в веках.
Мантию не менял. Пусть постоянен трон:
эта любовь — моя, и не твоя, не тронь.
Минет моленье утр. Вы подарили раз
много-много минут. Благодарю вас.
Млечных морей слеза не просочится в миф.
Благодарю за — ваш, любимая, мир:
ваш — соломенный клад, плавающий на плаву,
ваш — без звезд и без клятв, ваш — лишь наяву,
ваш — вечный вертел, поровну — твердь и сушь,
ваша телесность тел, одушевленность душ.
Кто я? — паяц, бурлак, воин, монах, король? —
что вам! а боль — была. Благодарю боль.
На море вензеля. Песок утоптан, как воск.
Ваш, египтянка, взгляд, взлет ваших волос,
лунная леность лиц, ваших волос сирень,
рой ваших ресниц, или сердца секрет.
Над взморьем звезда Пса. О спите, судьбу моля,
чтоб в тридцать седьмой год — от рожденья меня
не опустить так — голову ниже плеч.
Боже — моя мечта! — но и мечта — меч.
Как золота земля, ходит в воде волна,
биться былинкой зла, шляться в венце вина,
волком звезде завыть, смерть свою торопя,
плакать, тебя забыть и — не любить тебя!
«Я тебя отворую у всех семей, у всех невест…»
Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону — коровы, мяса́, а я — Гермес.
Аполлону — тирсы и стрелы, а я — сатир,
он — светящийся в солнце, а я — светлячком светил.
Я тебя (о двое нас, что — до них, остальных!),
я тебя отвою во всех восстаньях своих.
Я тобой отворю все уста моей молвы.
Я тебя отреву на всех площадях Москвы.
Он творил руками тебя, а я — рукокрыл.
Он трудился мильоны раз, а я в семь дней сотворил.
Он стражник жизни с серебряным топором.
Он — жизнь сама, а я — бессмертье твое.
Я тебя от рая (убежища нет!) уберегу.
Я тебя отправлю в века и убегу.
Я тебе ответил. В свидетели — весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба — нет.
Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне — молчать, как лунь, или мычать, как мул.
Эти буквицы боли — твои семена,
их расставлю и растравлю — и хватит с меня.
«Храни тебя, Христос, мой человек…»
Храни тебя, Христос, мой человек, —
мой целый век, ты тоже — он, один.
Не опускай своих соленых век,
ты, Человеческий невольник — Сын.
И сам с собою ночью наяву
ни воем и ничем не выдавай.
Пусть Сыну негде преклонить главу,
очнись и оглянись — на море май.
На море — мир. А миру — не до мук
твоих (и не до мужества!) — ничьих.
Сними с гвоздя свой колыбельный лук,
на тетиве стрелу свою начни.
И верь — опять воспрянет тетива.
Стрела свершится, рассекая страх.
Коленопреклоненная трава
восстанет. А у роз на деревах
распустятся, как девичьи, глаза.
А небо — необъятно вновь и вновь.
А нежная распутница — гроза
опять любовью окровавит кровь.
И ласточка, душа твоя тенет,
взовьется, овевая красный крест.
И ласково прошепчет в тишине:
— Он умер (сам сказал!), а вот — воскрес.
«Все прошло. Так тихо на душе…»
Все прошло. Так тихо на душе:
ни цветка, ни даже ветерка,
нет ни глаз моих и нет ушей,
сердце — твердым знаком вертикаль.
Потому причастья не прошу,
хлеба-соли. Оттанцован бал.
Этот эпос наш не я пишу.
Не шипит мой пенистый бокал.
Хлебом вскормлен, солнцем осолен
майский мир. И самолетных стай
улетанье с гулом… о старо!
И ни просьб, ни правды, и — прощай.
Сами судьбы — страшные суды,
мы — две чайки в мареве морей.
Буду буквица и знак звезды
небосклона памяти твоей.
«Я оставил последнюю пулю себе…»