10
Боец монаший! — мешанина —
пляс — табор, аскетизма трепет,
целую пишущей машинки
кружочки клавиш в День Творенья…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Нет грез! Нас не минует ночь сия…»
Нет грез! Нас не минует ночь сия.
Всё в яви! — ты одна и я один.
Так суждено. Ты явишься. И я —
лишь человеческий невольник — сын.
И — ночь! И белокаменная соль
белья, и лампы лед, и голод глаз,
и гибель губ, и хладный лоб… и боль,
что это — в первый и в последний раз.
Элегия без луны
Меченосец судьбы и чернил санкюлот,
узник — устрица, сам себе сын и друзья…
Затемненье дождя
за озвученным стеклом.
Рамы, рамы, решетка тюремная рам! —
о, распятья жилья!
Жалил я! —
комариной иголочкой мелодрам.
Человечек — личинка, витая в веках
алфавитом любви, —
я ли, вы?
Клоун космоса или синица в руках?
Ни истерик. Скрипичные нити жил.
Капли в форточку, — бомбардируй, камнемет!
Или каплет мед?
Ни души.
Каплет, канет… Ни слов! Если голову вверх —
васильковые лампы, как воет ковыль,
в электрическом небе бессмыслица крыл, —
вот и век!
Лаской лавочника — «иметь, не иметь»,
как он сердце свининой мое обливал…
О, болван, —
тот, у скифов, которому клятвы и месть!
Как талант мой, как вор, как беспутья ковры!
Как болота бесчисленны! Как мало скал!
Как блюет монголия-мелюзга
на моей крови!
Дождь, как женщина, влажен, и млечен, и слаб,
без луны…
Буквы ладана и белены, —
о машинописи раб,
плачь слезой, бейся лбом! И, тритоном трубя,
возглашай святость уз!..
Распасованы тройка, семерка и туз
для тебя.
Мой дом
Дом хореографии. Телепаты Муз
пьют на подоконниках (с трефовыми очами).
С утра за машинкой. Не моюсь. Не молюсь.
Отче, и ты — отчаянье.
В волосах влага, нос — пеликан,
ухо — лист капусты… За машинкой, в общем,
я опубликован весь. Но с потолка
капельки-клопики падают, Отче.
И бегут со всею искренностью ко мне.
Я их — башмаками, как танками рептилий!
Я-то что! Меня давно уже нет как нет,
пожалей, Отче, этих красных ребятишек!
Им бы манускрипты в веках публиковать.
Целовать цариц, кусать драконов Этны…
А теперь приходится падать с потолка
на меня, трудящегося новой эры.
Башмаками!.. Жалко!.. Но все — на одного!
Целоваться, что ли?.. Славянина правнук,
хам или с похмелья, вот оттого-
-то я за машинкой борюсь за правду!
Дева-Рыба
Идешь, как рыба на хвосте. Пол красный.
Нам комната, но в коммунальных скалах.
Шкаф шоколадный. Секретер в монетах.
Оконце — электрическая нефть.
Я брат твой, рыба, Звери моря — оба.
Ты вся на васильковом одеяле.
Объятья животов и бельма бреда
любовного!.. Погаснет лампа нам.
Отчаянье ли? Ревность ли по лимфе
александрийской конницей?.. Пастбища
оставим те… Нам — комната, мы — рыбы,
нас — двое. Нам захлебываться тут.
На завтра — труд копыт и крыл Пегаса,
полиция цитат и холод хлеба,
нам — чоканье коленных чашек-здравиц,
шампанские кружочки чешуи!
О, ревом рыбы! Нам хвосты, как в схватке,
и мускулы в узлах, и вопль, и лепет,
нам пальцы — пять и пять на поясницах!
Целую… Отпечатки на сосцах
и пальцев, и ответных поцелуев,
и к жабрам присосавшиеся жабры
лица, и в отворотах междуножий
высасываем языками слизь
зловещую… Узнать — возненавидеть.
Любить — не знать. Мы памятны — все знали:
наитья нет, и нет ни капилляра,
который чьи-то чресла не ласкал,
все волосы всех тел нам не распутать,
бичи бесчестья или зло лобзанья,
а проще — грех не в грех и храм не в храм.