2
Не возвратить мне возраста берез.
— Чу! — у окна аукнул Берлиоз,
а, может, Моцарт?.. Это ветр — картав…
Так красный конь твой, лишь поводья брось, —
кентавр!
Поводья брось, и схватят за крыла
твою луну. Отметят знаком зла
курлык журавлика и клич дрозда.
Теперь ноябрь расставил зеркала
дождя.
Теперь — лай льва, не соловья слова…
А в прошлых нивах, в празднествах вина
твое лицо кто сколько целовал?..
Не ревность. Время ноября — война.
3
Не ревность. Ты сама собой — война.
Мой меч — в морях, я — влага валуна,
я испаряюсь, я уже не явь,
лишь сердце дышит о пяти волнах, —
не ямб.
За спесь беспутства собственного — мсти,
что к прошлому тебе не сжечь мосты,
оттуда звук и зов — ноябрь, немей!
Что дождь волос весенних моросит
не мне.
Я осень. Остановка вне тепла,
вне времени, вне мести, вне молвы,
я — ни кровинки в прошлом у тебя.
Сверкай же, сердце! Или нет — молчи.
4
Сверкай же, сердце! Или же молчи.
В окне молочном — лампа и мечты
о чем? О той черемухе вдвоем,
сирени празднеств? А потом мечи
возьмем?
Но невеселье невское! О, ты
еще не знаешь этот знак орды,
как за любовь — болото, улюлюк…
Один виновен всуе и один
люблю.
Но не тебя. Неправда — не себя.
Я лишь беру стрелу, как тетиву,
лишь целит Муза в око серебра
бессонницы, — так я тебя творю.
5
Не возродить, — и я тебя творю,
кровь девственности — жертва топору,
Пигмалион — творенье долюбить!
Твой лоб клеймен, и моему тавру
да быть!
Залив звенит! На водопой — такси.
Корабль в волнах запрятался, — так скиф
в засаде… Вот Кронштадт, как ферзь утрат.
Моей машинки — пишущей тоски —
удар! —
и утро! Смолкли клавиши. Лицо
твое — во всю страницу, или звук
лица, мной сотворенного… С листвой
деревьев нет. Отдали всю листву.
6
Деревья отпустили всю листву.
Лист в желтых жилках спит себе в лесу,
лист в красных кляксах — в луже, сам не свой.
Деревья без прикрас. Лицом к лицу
со мной.
Ни суеты у них, им нет суда.
«Деревьями» вот эти существа
лишь мы зовем. И наш глагол весом
лишь нам… А как они зовут себя? —
«Венцом
Творенья?» Человек для них — лишь мысь,
по древу растекашется в траву.
И что для них, что с «мысь» рифмуем «мы»,
и что тебе, как я тебя зову?
7
Как ты — меня?.. А я тебя зову,
аук! — а отклик — дождиком в золу.
Так штиль безлунья вопрошает шторм.
Так вопрошает муравей зарю…
И что?
Что солнце — светоносец и свирель,
что море — серебро или сирень,
что небо — не божественно ничуть,
что ты — лишь ты, а я зову «своей»
ничью?
О, мания метафор! В леденцах
златых песок. Матрешечный наряд
хвои. А в небе твоего лица
не отыскать, — коварство и… ноябрь.
8
Но я
жду вечера, и вечер — вот уже.
Вишневый воздух в птицах виражей.
Мир морю! На луне лицо нуля.
Опять окно в дыханье витражей.
Листок
в своих бумажных лепестках белел,
он в буквах был и на столе болел.
Хозяин — я с бессмысленным лицом
читал чертеж. Хозяин был без дел.
Листок любил хозяина. Часы,
отчаянно тиктакая (о чем?),
произносили буквы, как чтецы.
Я лишь стенографировал отчет.
9
О чем?
Что львице лай, а слава соловью,
что я свечой меж скалами стою,
что лик любви на буквы обречен?..
Не возвратить мне молодость свою.
Уста
любви я лишь бумаге даровал.
Оброк любви лишь буквами давал.
В твоей я не был, а в своей устал.
Так вечер охладили дерева.