Триптих
1. На лестнице
Над Петербургом турецкое небо.
Над улицей Зодчего Росси — полумесяц и звезда.
Лая на лестнице нет. Естественно. Не сад Одиссея.
И не дворец девственниц (охи их охранять!).
Здесь балерины жили. Теперь не живут. Контрапункты пуантов:
на цыпочках — я… цыц!., по этажам.
Было! — о варвар! о Ева! — апостол аплодисментов!
Варвар, увы, вне «ура». Ева — не явь. Концертам — конец.
Звякнул ключом (как волчица!). Включил выключатель.
Дома. Сам — свой. Чары чернил, рыло — на лиру, болван!
Том — «для потомства» (матом метафор!),
о соловей современности, трус и Тристан!
Что ж ты, ничтожество? — люди как люди,
солнце как солнце, кровь — это кровь,
лира есть лира, играй как играется пальчик,
хлеб твой так прост, соль так светла.
(Люди картофельной крови санкционируют солнце,
эмансипированное поднебесье — для всех,
игры лиризма — мультипликаций экраны,
хлеб соль да плюс балахон, — ты согласен? — О да.)
Что отреченье? Но рифмы — не речи. Что ж от речей
отрекаться?
Отчаянье? — чаяний не было, отчаиваться — от чего?
На электрической лестнице, на семьдесят третьей ступеньке,
хоть на одно хотенье хоть на одно бормотанье хоть на одну
сигарету,
— ОСТАВЬТЕ МЕНЯ…
2. Красный фонарь
Двадцать второго марта двадцатого века.
Улица Зодчего Росси. Воздушная кубатура двора.
Птички-типички. Песик-вопросик (правдив Пудельяни!),
задние лапки, присел, — о оскверняет сквер!
Слева в окошках — либидо-балеринки. (Танец туник Тициана!)
Справа в окошках — по семь сосисок в кастрюлях,
как в люстрах по семь свеч.
Небо — как Ньютон — своим пресловутым биномом
всё вечереет. Всё веществеет. «Вечность вещает» ли — нам?
Немость не мне. Но я нем, я смотрю, окошко в окошко…
Ясен язык мой. Но он одинок. Я говорю:
В корпусе цвета желе, моему параллельном,
точно таком же мартовском, как и моем,
денно горит, нощно горит! — в окошке
кляксой проклятья (клянусь!) — красный фонарь!
Кто ты, фонарь? То ли фотограф ты (фотопленку
тайную опускает в фиксаж (в фиксаж — тело мое!)).
То ли ты резидент за занавеской
законспирированный (Циклоп-телеглаз!).
Или ты электророза — опознавательный знак экстра-эстета?
Или сигнал: в окно не выходить, пятый этаж… («Стоп, не
оступись!»)
Кто ты — звезда Вифлеема? нимб Нибелунга? фрукт фараона?
Лампа лучей инфракрасных? (Я не Аладдин!)
Череп мой, панцирь мой черепаший (маска мозга!),
слезы истерик (орда одиночеств), труд (онанизма аз!) —
все профильтруете — спрутиков спермы, коварство крови —
фильм лимфатический! — отдрессируете сердце в дублях души!
Львиные ливни, волчья вечеря, сомнамбулизм солнца,
денно и нощно, и было и есмь, и во веки веков, —
знай неизвестный: не в небе звездой возмездья, —
обыкновенность, окошко, — кара твоя — красный фонарь!
3. Смерть соседа
Важен ли вымысел? Правда — не правило Слова,
нет вас, ни вымысел, правды, естественно, нет.
На улице Зодчего Росси дождь — моросило. Фильм рифмовали:
красногвардейские шлемы, с ребрышками статистки… залп!
Вот и в квартире, в храме линолеум-шоколада
умер сосед по фамилии Поздненько. Федор Ильич.
Кто он? Стрелял из револьвера клопов. Был телевизор.
Преподавал математику школы. Не лыс.
Что он? Ценил цветы в целлофане (боялся — замерзнут),
изумлялся, что дешево (что искусственные — не знал).
Кто он? Знал гравитацию: если бы люди ростом пять метров,
что бы для них — курицыно яйцо?
Не извинялся, стеснялся. Если бы мы мертвеца вопросили:
— Ты умер?
Он бы смутился: — Да нет, так, немножечко похолодел.