Лгал ли он? Был бедолага? «Маленький»? «Труженик»?
«Смертный»?
Умер. Н. Гоголь шинель не отбирал.
Красный фонарь (как я боялся!) — он разгадал. Однажды
окошко
он осмотрел. И сказал: ты смотришь со стула. Ты встань.
Встал я: в корпусе цвета желе параллельном, по вертикали
на всех этажах (всех — пять!) горело — пять фонарей!
В доме есть лестница. У лестниц есть лифты.
У лифтов — красный сигнал, что лифт неисправен, — он
объяснил.
Я не смеялся. Я был благодарен: он опроверг мои муки.
Спасибо за правду. Поздненько, Федор Ильич.
Моей машинке
Нищецы Неба, баловцы Библий, церковцы Цели, —
за хлебок хлеба как нам пульс били по сердцам цепью,
по перстам Таинств, по губам Божьим — двум! — по тем
Царствам! —
Где ж ты был — не был, кровенос боя, Зверь мой швейцарский?
В больнице
1
Что читает вслух ворона
для дерев?
Лошади пасутся на веревке
во дворе.
Без одежд, как девы-жрицы клада
(в ноздрю — серьгу!)
о губами, лунными от хлада
клевер стригут.
Диски звезд — классическая форма
(как ты, с кем?)
Фонарь стоит в фарфоровом
котелке.
В одеялах я — мораль-улитка:
диагноз дан.
Медсестра, как мумия, мурлыкает.
Спит. Диван.
Что тебе, моё в медузах тело:
тут ли ты, не тут?
Темя — ты лить пульс души, лишь тема
температур.
Пересмешник, церковка паскудства,
и не так я, время, умирал…
Лошади — пожалуйста! — пасутся!
Я боюсь. Два глаза у меня.
2
Я сижу в сумасшедшем доме.
Я записываю на соломе:
«Нет гетер, кораблей, расчески.
Нет баллад. На стеклах решетки.
Одеяльце-то поросячье.
А сказали, что здесь — предсчастье.
Где же счастье?» — я говорю.
И глазами уже горю.
«В смерти ли? Но там — не у дел.
Не глаголят. Никто. Нигде.
Демоны в антимир замуруют.
Двойники с анти-я зарифмуют».
Я чело к стеклам поднимаю.
Я записываю, но понимаю:
Мир мой — здесь. Я мое — на соломе.
Это — зрелость. Ее семена.
Я сижу в сумасшедшем доме.
И никак не сойти с ума.
Легкая песенка на мосту
Как зверь в звездах — уже заря.
Ресницы роз у фонаря.
Вот девушка. С душой. Одна, —
все движется. О не обман.
Вот юноша. Не педераст, —
и он с душой. И не предаст.
Но лучше бы: вот водоем,
чтоб эти двое бы — вдвоем!
Я б отгадал глоток их мук.
Был бы сочувствен мой мяук.
А так — ни с кем и ни о ком
грущу с глазами: где мой Холм?
Все как всегда
(лубок с монголом)
Монгол стоял на холме и как ветряная мельница бежал на месте.
Глаза у него с грустинкой но не худ
а даже влажен животик потому что он был — ниоткуд.
Бежать-то бежал а в левой деснице держал драгоценность —
курицыно яйцо.
В ноздрях еще дрожало из высоковольтной проволоки —
кольцо.
Я подошел и подышал в его не без желтизны лицо.
Я — что! У меня — мечта а вот вам пожалуйста тип — скулы
скалисты
(Не будем же бужировать в геноскоп семена — не
семинаристы).
В правой деснице держал он букварь с буквой «Б».
Значит все в норме сей человек — в борьбе.
В первом глазу у Монгола — виденье вина.
Ну и что! Ведь во втором глазу — голубизна.
— Как тут тебе на холме? — вот как я вопросил задыхаясь от
века.
— Как ветряная мельница я бегу на месте, — вот как он
ответил. И я не знаю лучше ответа.
Вот как исторически в силу общественных обстоятельств
сложилось.
Я-ты-он-мы-вы-они — по-товарищески сдружилось.
Результат налицо:
не без желтизны но никто никому не пленник естественное
единство ни мяса ни мести…
Вот как хорошо когда на холме как ветряная мельница каждый
бежит на своем месте.