Уши пушились, нежный нос, и язык извивался, уже не лизал, кляксы крови в овечьих звездах-завитках, худо, — был он и рвало: рыбьи кости, трава из метелок, желчь, винегрет…
Милиционер: оглянулся ко мне, мигом мне подмигнул (трус, ребячество!), вырвал весь револьвер, побежал, как сомнамбула… как от мамы…
Выстрел в ухо… И с револьвером уход.
Жил дворняг в Комарово. Не ничей.
Ходил с человеком в костюме.
Поводок с инкрустацией в искрах. Пес вырос.
В зубах зонтик носил.
То ли умер хозяин, то ли уехал по службе.
То ли бросил хозяин (бросают. На лето возьмут, а уедут —
бросают псов).
Шахматная дворняг (милый миф Мефистофель — тот пудель, и
черный!).
Но с бродяжками-псами не общался. У вилл у вельмож не вилял.
Не побирался украдкой у мусорных урн.
Правда, стричься не стригся. Но не был (отнюдь!) неопрятен.
Ежеутренне на электричку — сам! — 7.17 —
а не ехал — отправлялся в тамбуре (знал: без билета!)
в ресторан ресторанов «Олень» (Зеленогорск)!
Не отлаивал, знал: был оплачен обед (с ним? невидимка?).
Возвращался. Весь вечер-один-по-аллеям-гулял…
Как он утром, животное?! —
стал стар, не проснулся вовремя, торопился на поезд,
не додумался что-то там, разволновался, рассуетился,
уши шумели, муха мешала в глаза?..
Как бы там ни было — вот ведь как получилось…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я хотел написать об Анне Ахматовой.
Написал о собаке… Перо повернулось…
Кто знал!
«Мулен-Руж»
(рецензия на кинофильм)
Отрецензировать фильм — ответственность. Риск реализма.
Не по плечу. Я не скромничаю: попытка. Итак:
Анри Тулуз-Лотрек был граф. Единственный при жизни.
Рожден кузеном и кузиной. Во дворце.
Но пал на лестнице. Но не поранил ножки,
но ножки мальчика не подросли.
Был папа благороден. Благо, в роде
все были крестоносцы и Тулуз.
Знал папа гены. Папа бросил маму,
чтобы второй ребенок с ножками — не смог.
Ах, что ж Анри? Что оставалось делать
графенку-инвалиду, — рисовать!
Стал рисовать. Его не полюбила
графиня-переросток ДДТ.
И он решился (о твоя отвага!)
стать гением, то есть — самим собой.
Вот что сказал он: — Труд — большое счастье.
О правда!.. Он отправился в Париж.
Он взял лишь миллион. Дворец (великодушье!) он оставил.
Он папу с мамой не нарисовал в веках.
Стал жить сам по себе. Один. В мансарде
со севрской ванной, — в общем, в нищете.
Вот что еще. Деталь, но любопытна:
он пил коньяк из трости в Опера.
А также ежедневно пил коньяк же
из хрусталя в Мулен и рисовал на скатертях.
Что рисовал? Реальность ресторанов,
жокеев на лошадках, гетерисс,
Уайльда с бриллиантом-брошью… вывод:
таких же обездоленных, как он.
Любил людей. Его — лишь полицейский.
Сержант, естественно, — кто ж
скатерти бессмертные еще ценил?
Кормил коньяк. Давал всем фрукты, франки.
Никто не понял, — лишь король холсты купил.
Пришла любовь. Пришла, как все — из тюрем.
Вот так: не проститутка, а любовь.
На улице… с сержантом… спас… Но ножки!.. —
его не полюбила Роз-Мари!
Он подарил чулок — но, отвернулась.
Он пил коньяк — она не снизошла.
Бедняжка-бляшка в занавеску завернулась
и к сутенеру-педерасту от гения ушла.
Что говорить — с годами стал он гениален.
Умножился и ум его от мук.
Всё знаем, по себе! ну кто не станет гений
с годами, если пьет один коньяк?
Ты, творчество! Ты с ним случалось тоже:
не раз не два не три, — о вдохновенья ночь!
Он кисть кусал! в очках коньячных звезды!
и развивая свой талант — и рисовал!
Пришла любовь. Теперь уже с любовью.
Честна и манекенщица, как встарь.
Она одна не завтракала с детства,
чтоб у Анри хоть что-то живописное купить.
Но тут уж — он! (Ах ножки, эти ножки!)
Любил, но пасть в объятья не посмел.
Знал — обоюдно. Все же вышла замуж,
хотя про Афродиту ей все объяснил, как есть.