Разволновался. Или — крах иллюзий.
Стал пить коньяк, но как не пил никто.
Горячка. Обязательность больницы.
Но отказался… ну и умер уж.
Охотник-папа, мама-католичка
пришли к одру (ведь смерть — не смех, увы!).
— Прости, Анри, ведь ты дорисовался
до Лувра и при жизни как никто!
P. S.
Фильм объяснил весь драматизм судьбы художника Анри
Тулуз-Лотрека:
жил гений, хоть изгой, но с мозгом и чудесный человек.
Теперь таких уж нет. Я их искал. Я обошел все рестораны века.
Я пил коньяк. Что я! Я весь в слезах. Я весь киваю: вот ведь
век!
P. P. S.
Мулен — мельница. Руж — красная.
(француз.)
В зале живописи
Элизиум-зал был в забралах и в людях,
в бациллах любви, в мефистофелях флегмы,
в окнах и в холстах, в зарешеченных люках…
Две флейты играло, две флейты.
У Бога у губ, киноварь и мастика,
малиновый мед, и ресницы смеются,
в отверстиях олово, Змий и музыка:
две флейты играло, как два Семиуста.
Растение рая, перчатка из лайки,
зеница монгольская, маска да грива, —
девица с двойными глазами (и златы!)…
Две флейты играло — два дива!
Ценитель-цербер, бубенец каравана,
о милый послушник налим-посетитель…
И только моя голова горевала,
что нечего чтить, некому посвятиться.
Терцины
(памяти Лили Брик)
Уйдет к себе и все забудет.
Ушла к себе и все забыла.
Москва не родила капель.
Молва пилюль не золотила.
Ложились люди в колыбель,
включая лампу, как ромашку…
Оплакал я, — не храм, не Кремль.
Позволю первую ремарку
о пуговицах за слова —
как вор коварную рубашку
снимаю перышки, Сова,
знаток Зеркал, я отвечаю:
ушла к себе, ушла сама.
Не одарила воды к чаю,
не одалиска, — по любви.
О чем поэты? — одичали,
не отличая поля битв
от женщины музык и жеста,
поэтому-то полегли,
к жерлу прижав пружины-жерла…
Не собеседник на суде,
не жалобщица и не жертва,
без пантомимы о судьбе,
без эпистол, без мемуара
она — одна! — ушла к себе.
Царица мира, — не Тамара,
о не Сиона!.. Сущий сон:
в сих пузырях кровей кошмара
какая Грузия! Сион!
Грузин Ваш — грезил. Оболванен
лафетом меди, — мститель он!
Освистывает обыватель.
Знак зависти — павлиний глаз.
Второй ремаркой объявляю:
еврейства ересь… им далась!
(Ах я ль не лях, — Аллаху — лакмус!)…
Нимб времени и лир — для Вас.
Так лягут лгать, включая лампу.
Монгольский молот под кровать —
в электролягушачью лапку! —
Свой тартар поутру ковать,
звать звездами вверху стекляшки
и что не я — грехом карать.
Уснуть устам. Сойти со стражи
к себе, самой, — как сходят с рук.
Библейской болью: стой и стражди! —
(как стар костер!) — созвать на звук.
Но… Мумии вины Левита
у скал искусств… мурашки мук.
Но звук за век (ах от любви-то!)
зовет за око — Вий в окне!
Но в мире мер в сосуде литра
отнекиваться на волне…
(Ах щит Роланда, счет Гарольда!)
Вы — объясните обо мне.
Последнем Всаднике глагола.
Я зван в язык, но не в народ.
Я собственной не стал на горло.
Не обращал: обрящет род!
Не звал к звездам… Я объясняю:
умрет язык — народ умрет.
Где соль славян? О опресняя
в мороз моря… Раб — не для бурь.
(Агония обоснованья!)