Ты еще неуёмен на ум. Не удержишь надежд.
Ты еще за тыщу запрячешь сердце щитов, — но вотще.
Не изменят тебя ни ладан на дланях ни Змий измен:
из чего-то, про кто-то, о кем-то, для чем!
Не прощайся, друг-дрозофила. Еще не гудел ген.
Это — солнечность, это — столичность. Ты будешь — быть!
Это — ночь Нарцисса и Эха. И день — дан!..
Ты еще несчастья не счел, ты еще досчитайся — до дня!
ВЕРХОВНЫЙ ЧАС
1979
«Новая Книга — ваянье…»
Новая Книга — ваянье и гибель меня, — звенящая вниз на Чаше Верховного Часа!
Как бельголландец стою на мосту, где четыре жираф-жеребца (монстры Клодта!).
Нервами нежной спины ощущаю:
ДРУЖБУ ДЕРЖАВ:
гименей гуманизма — германец
мини-минетчица — франк
с кольтами заячья мафья илотов — итал
а пред лицем моим в линзах Ла Манша —
сам англосакс!
ходят с тростями туризма:
эра у них Эрмитажа…
Панмонголизм!
Ах с мухами смехом!
НЕ ПРОЩЕ ЛЬ ПЕЛЬМЕННОЕ ПЛЕМЯ!
Адмиралтейства Игла — светла, как перст револьвера, уже указующий в Ад.
Цапли-цыганки в волосьях Востока: сераль спекуляций (цены цветам у станций Метро!)
Мерзли мозги магазинов: под стеклами сепаратизма кости кастратов (эх, эстетизм!)
Там и туман… Двадцать девиц. Я, эмиссар эмансипаций, — двадцать, — вам говорю, — с фантиками, в скафандрах, морды в цементе, ремонтницы что ли они драгоценных дворцов? (Счастье — ты с чем-то?) Кто они, — я говорю, — их похвально похмелье: лицами лижут стекла у дверей, колонны зубилом клюют. Домы-дворцы забинтованы в красные медицины (нету ковров!), ибо заветное завтра — триумф Тамерлана.
СОСТОИТСЯ САТАНИНСТВО!
Тумбы афиш: темы билетов там были. Тембры певиц — наше нужное эхо энтузиазма. Что-то чтецы? В царствах концерта царит Торичелли… И тогда — и т. д. и теперь — и т. п.
Ходят машины в очках, как павлины (о как!) как малины (во щах!). Невский проспект… но — невроз, но — Провинция Императрицы Татарства. О над каким карнавалом луна Ленинграда — саблей балета!
ГДЕ ВЫ ХАРЧЕВНИ МОИ, ХАРИ ЧЕРНИ?
ВЫНИМАЕМ ВИНА В МАЕ. НЕТУ ЖИЗНИ —
НЕ ТУЖИ!
Даже дожди… Даже! — душат!.. Люди как лампочки ввинчены
в вечность но — спят: чокаются чуть-чуть головами,
целуются в лица,
листают фотопортреты свои, как некрологи,
в каменных мисках куют колбасу,
давят в духовках млечных младенцев, — картофль!
Что им Гертруда, да и они что — гневу Гертруды… Бредят ли братством, бушуют о будущем… Не обличаю, — так, по обычаю, лишь отмечаю: вот ведь везенье!
Сердце души моей в мире — светлая сталь.
Что мне бояться, — библиотек, Бабилона, бульваров?
Кого? — бедуинов?
Чьей чепухой еще унижаться мне, униату?
Ходит Художник в хитоне, плачет в палитру (падло, пилатствует!) жрет человечьих червей (врет — вермишель!). Стонут в постелях стихами девки искусства.
Я — собеседник о розах без детства, я — сабленосец в седле на копытах (мой стул — Козерог!), жрец трав татар, певец поцелуев (мы — узники уст!) трус и Тристан и как страус — стило под крыло (всяк человек чур не век!), — как бельголландец нервами нежной…
пальцы пяти континентов…
НЕ ПРОЩЕ ЛЬ ПЕЛЬМЕННОЕ ПЛЕМЯ? Ночью ничтожеств над флягами-куполами стать и смеяться! ЕЩЕ ОБЕЩАЮ ОБЩИНАМ:
Я знаю ЗНАМЕНЬЯ;
— Я — камень-комета, звенящая вниз на Чаше Верховного Часа!
«У моря бежала…»
У моря бежала у моря бежала… не ближе.
Три ворона трижды взлетали, — куда им! картавцы!
У раковин рок, они лишь лежали и жили.
Но люди у моря тебя не любили, дай Бог — любовались.
Что вызов морям? Посейдону — трезубец, а молния — Зевсу?
А тем, кто тебя не любили, приблизиться — прежде ль?
А тем, кто любили, воскликнуть: как можно у моря? не смей!
не смеяться!
Как можно, Марина (лишь ситец да сердце!) бежала.