11
Я лишен любопытства.
Не люблю наблюдений.
Но в лоб окна
без занавески стояли за лакированным красным стволом
каштана два!
стрижены струнки их двух голов,
чернокостюмцы, с медалькой на лацкане, локоть к локтю, —
как им стоялось? — сутками суток!
Я включал свечу — они включали фонарик. Я выключал —
выключали.
«Живи и жить давай другим», — сказала Екатерина.
Сочувствую способу существованья.
Зависть… — за весть?
12
КАМИН:
Прага моя Ноября!
Стужа и дождь леденящий.
Я радиопьесу писал. На столе стояла сова из фарфора.
Из женщин:
лежала в футляре от скрипки бутылка вермута «Бланка».
Я вылил вермут в ванну. Ванна Вина.
Как мне КАМИН? Был коварен КАМИН.
«Иду на Вы» как Святослав не восклицал.
Май миролюбья, грел мне, мурлыкая, ножку в сапожку.
Ночью он отключался. Я думал: система.
Оказывается, отказ.
Я в простоте душевной, он — лицемер! — меня на обман:
в Третий День Творенья Меня в ЧССР он погас.
Как, проклятье? Кто и где его обучал?
Я вошел из дождя, он облучал в две спирали мое
пой-пространство.
В комнате — как солнечно! Танц на ковре саламандр!
Я сел за стол с пепельницей в солнечном состоянье. Он — угас.
Как! — не постепенно, с предупрежденьем — сью же секунду!
Я не люблю борьбы и не боюсь катастроф.
Я уходил — он вспыхивал пламенем лунным,
несмотря на розетки, трансформаторы, штепселя.
Я приходил. Я приходил,
он позволял так сказать без пользы
протянуть ноющ-ноги к домашнему очагу (о отдохновенья!)
и… сукин сын! — гас навек и бесповоротно.
Зубы звенели под одеялом из пуха!
Сосед В. Л. был по профессии Министр;
взаправду же оказался Мастером по каминам.
Стоило Мастеру взять в сильные руки свое оружье, —
трус-Талейран в момент загорался ровным негасимым огнем.
Сколько В. Л. ни исследовал систему подключений и пр. —
КАМИН горел, не шелохнувшись.
Мастер-Министр рассердился:
я издеваюсь над милым электрическим существом,
оно исполнительное, исправное… Я сам — садист!
Логика здесь не легка: в выводы не вдаваться!..
Еще не затихли шаги выговаривающего В. Л.,
как он по ступенькам ко мне взлетел
и обезумевшим шепотом взвыл,
что у него телевизор — взорвался! КАМИН он — винил.
КАМИН злобно помаргивал, а потом погас:
он сделал свое дело.
Описывать злоключенья с сей тварью, — о к псам!
На Башне каждый Апостол крестился:
«КАК МИНЕТ КАМИН НАС!»
КОТИК:
самый самый, пестренький, самка, с виду котик и котик.
Но невидимка-хозяин оставил записку: КОТИКА в комнату не
запускай
во избежанье избитья им статуэток, где я сплю,
и упражнений им на цветочках-цепочках (живут, вися на окне),
которых КОТИК любит и губит.
Я закрываю с ключом цепью дверь, я ложусь.
Луна, на ковре фосфоресцирует тень от семиглавой
лампы-Дракона, —
вот вам, Восток, — созерцаю.
Вдруг: кто-то карабкается на кровать.
Включаю люстру Великого Могола, встаю:
КОТИК лежит как ласточка на кроватик. Дверь на ключе, цепь
цела.
КОТИКА за шиворотик, дверь открываю, выбрасываю, ложусь.
КОТИК ругается по ту сторону двери, царапается, как цапля.
Три таблетки. Тушь-тишь…
Вдруг: кто-то лапой как эскулапой бьет по морде, кусает глаз
как миндаль.
Встаю, включаю люстру Ли Бо:
КОТИК в кроватик, рвет как рвогик ночную косынку из США
(власы мои смерзлись, мыть негде, Ванна полна Вина!).
Ключ не колышется, — бронза!
Я перещупал все щели, выбросил КОТИКА, я ложусь…
Не из щелей…
Лег я, к двери подполз:
КОТИК взял зажигалку и свечку зажег,
взял из шкатулки ключ, точь-в-точь, как мой,
прыгнул в дверь,
вставил ключ
и раскрутился, как на турнике:
дверь открылась!
Дверь была с двойным замком. Как у тибетцев.
КАТАПУЛЬТА:
У профессора В. Ч. был револьвер из Калькутты, валялся.
Водопроводчик П. Э., ходивший ко мне за водой,
(в Праге в моде вода, но она — лишь в квартире
ориенталиста!)
небритый, набредший в поисках всечеловеческой влаги на Ванну
Вина,
скопировал за семнадцать часов семнадцать револьверов.
Мы стали стрелять: Я,
водопроводчик П. Э.
мастер-Министр В. Л.
мойщики окон Людек и Людвиг,
позавчерашний однофамилец Президента
ЧССР В. Н.
(теперь:
Председатель Чешско-Эстонского Общества
Хуторян, —
вся Прага взаправду изучает эстонский
язык!)
директор издательства «Одеон» К. Т.
(он позавчерашний директор пивной
«Швейк»),
Милан-метелыцик
и (так ли?) теперешний экс-епископ Праги
Ц. Т.
Все стреляли как все.
Епископ же, чтобы остаться неузнанным, вот что придумал:
переодеванья.
Я снимал для него рейтузы, рубашку и ночную косынку из США.
Он снимал мне сутану.
Он, как казалось всей Праге, — стрелял как советский гость,
я — как экс-епископ в сутане. Замаскировались.
Время от времени кой-кто всхлипывал в Ванне Вина.
Не Кой-Кто его увозил на санитарной машине, как утопленника
из Влтавы.
Куда мы стреляли? куда ни стреляй, —
попадешь в статуэт из нефрита, или в шкатулку из кости слона,
или в монету из злата эпохи Дзен.
Хозяин мне музицировал в телеграммах:
мы — пьянь, мы мерзавцы, а КАТАПУЛЬТА стреляет в десятку.
Мы и стреляли:
из двух окон в тех двух Чернокостюмцев,
те два погибали под шквальным огнем по-геройски,
но утром, не опохмеляясь, вставали
и с прежней яростью смотрели сквозь окна в меня.
А КАТАПУЛЬТА с пресловутой десяткой?
Хозяин — хитрец. Но кто ему, ритору, верил?
Мы-то знали, какой у него КАМИН и какой КОТИК!